Скажи миру – «нет!» - Олег Верещагин

– Обещаю, Тань, больше никогда, – негромко и серьезно сказал я.

* * *

В Скале англо-норвежско-испанский с редкими вкраплениями других наций контингент разместился не хуже, чем наши знакомые карпатские чехи. В природных доках со стороны моря стояли два драккара, а сами жилые помещения располагались в глубине скалы. Я даже удивился, до чего основательно они тут устроились. Нам без слов предоставили небольшую (так теплее в холодные зимы), но даже обставленную комнату. И все, кажется, были искренне рады – даже незнакомые ребята и девчонки. Я бы, наверное, хотел тут остаться. Но… не хотел. А Танюшка просто молча согласилась с решением плыть на Азорские острова.

Шторм продолжал бушевать, и мы оказались как бы не у дел. Я, правда, фехтовал с местными ребятами и обменивался с ними обычным слегка хвастливым трепом о приключениях. А вот Танюшка не нашла с местными девчонками общего языка. Я, если честно, тоже все время помнил, что большинство из них – это испанки, первых парней которых убили пришельцы с Севера. Видел я, кстати, и Изабель, девчонку Свена. Она была действительно красива и неожиданно замкнута для испанки…

Так или иначе, но Танька большую часть времени с явным удовольствием валялась в постели и читала. Вернее, разбирала по словечку тексты в шести испанских книжках, попавших сюда невесть когда, пытаясь самоучкой освоить этот язык. Не знаю, какие уж у нее были успехи, но названия она мне перевела. Это были неизменный «Дон Кихот» Сервантеса, сборник комедий Лопе де Веги, «Остров» некоего Гойтисоло, толстенный и затрепанный сборник детективов, «Талисман» Стивена Кинга (того самого, повесть которого «Туман» меня так напугала в «Вокруг Света» как раз весной 87-го года; не знал я тогда, чего надо бояться!) и (черт его знает, с какой стати!) большеформатный альбом черно-белых фотографий с заснятыми на фоне очень красивых пейзажей голыми мальчишками и девчонками. Я ей даже завидовал, потому что сам давным-давно ничего не читал. Раньше я думал, что и дня не смогу прожить без книги, а вот под ж ты…

Но и я, если честно, много бездельничал. В основном – дрых, и это было великолепное чувство – вот так спать в постели, в совершенной безопасности. И это чувство в немалой степени укрепляло мое намерение уйти подальше от этого бурного мира, туда, где можно без страха ложиться спать, не вздрагивать от шорохов в ночи и не думать за всех о невыносимо сложных, кровавых вещах.

А еще… еще я пытался вспомнить, о чем говорил со мной в том сне Арагорн. Временами мне это казалось очень важным. Но мир этот вычерпал мою любознательность почти до дна. Я устал. Только это теперь и имело смысл…

…Мы гостили в Скале уже шестые сутки, и как раз наступило седьмое утро. Было совсем рано. Лаури разбудил нас сам.

– Подъем, – сказал он, и я, открыв глаза, увидел, что Лаури одет полностью. – Шторм прекратился. Драккар спускают на воду, Олег. Мы отправляемся на запад через полчаса.

* * *

Здесь нет вины безжалостного шквала,

А есть судьба рожденных для войны…

Когда корабль идет в моря Вальхаллы —

Кто остановит взлет его с волны?..

Гребцы пели. Песню перемежали звонкие удары гонга. После долгого шторма пришло полное безветрие, но, похоже, грести парням было в удовольствие.

Мы с Танькой сидели на корме, возле Лаури, лично правившего веслом, расстелив на теплой палубе меховой плащ. Драккар резал океанскую гладь, рождая двойную волну, медленно разбегавшуюся в стороны и угасавшую вдали.

– Да, это уже океан, – сказал я вслух.

– Океан. – Лаури легко довернул весло, ловко сменив ногу на палубе.

И больше нет ни боли, ни тревоги,

Есть только песнь, подобная лучу!

И юный воин вслед воскликнет: «Боги!

Он прожил так, как я прожить хочу!»[39]

– До Азориды неделя такого хода, – сказал Лаури и ударил в гонг: – Эй, навались!

Весла на миг замерли в высшей точке размаха – и с удвоенной силой вспороли воду.

– Росстани, – сказала Танюшка.

Я повернулся к ней:

– Что ты сказала?

– Росстани, – повторила Танюшка, глядя на меня внезапно потемневшими глазами – как вода лесного озера, на которую упала вечерняя тень. – Место, где расходятся дороги. Место, где расстаются, Олег.

Когда поднимались травы,

Высокие, словно сосны,

Неправый казался правым

И боль становилась сносной.

Зеленое море пело,

Навек снимая усталость,

Весне не будет предела,

Казалось… А что осталось?

Остался бездомный ветер,

Осенний звон погребальный

И лист, последний на свете,

На черной дороге дальней.

Весною нам все известно

И все до предела ясно.

Мы дрались легко и честно.

И это было прекрасно.

И часто в бою казалось —

Победа в руки давалась,

И нужно самую малость,

Казалось… А что осталось?

Остались стены пустые

И бельма белых портретов,

И наши стяги святые

Обрывками старой газеты.

И выше любого хотенья,

Сильнее любого знанья,

Вечное жизни цветенье

И вечное умиранье.

А. Макаревич