Вызов - Андрей Валентинов

В небесах царила Черная Обезьяна, деревья в столичных парках покрыла молодая листва, над городом уже прогремели первые грозы. Стоял май года от Рождества Христова 1992-го…

Эти шесть месяцев прошли для Келюса почти незаметно. Порой он даже начинал сомневаться в реальности того, что случилось с ним за несколько недель после страшной ночи у баррикад Белого Дома. Жизнь постепенно входила в колею, и прошлое редко напоминало о себе.

Через несколько дней после отъезда Фрола Николаю позвонили из одного крупного издательства, и уже на следующий день Келюс работал в отделе исторической литературы на третьем этаже большого здания недалеко от метро «Новослободская». Работа не особо нравилась, но выбирать не приходилось, и Лунин постепенно втянулся, вычитывая толстые рукописи о делах давно ушедших в вечность вождей и героев. Келюс по-прежнему жил один, и зарплаты вполне хватало даже в эти трудные месяцы. Его, похоже, оставили в покое. Ни разу Николай не чувствовал за собой слежки, никто не звонил по телефону, и даже следствие по поводу гибели Корфа прекратилось как-то само собой. Во всяком случае, вызовы к следователю прекратились, несмотря на то что дело было явно не кончено.

Лишь один раз прошлое напомнило о себе. В январе, когда город был бел от первых метелей, Келюса пригласили в Белый Дом и вручили орден. Получить орден было приятно, но Лунина удивило то, что орден ему вручили в канцелярии под расписку и, естественно, без всякой торжественности. Торжественное вручение состоялось через неделю, но на этой церемонии, которую возглавил сам Президент и освещал целый табун журналистов, Келюса, естественно, не пригласили. Зато туда попал Фрол. Он был вызван в Столицу, получил из рук Президента награду и заодно попал на первые страницы центральных газет: из всех награждаемых фоторепортер выбрал для снимка отчего-то именно его.

Фрол находился в Столице всего два дня. Он был весел, казалось выкинув из головы все, что случилось с ним и с Келюсом. Все это время он работал в строительном кооперативе, обзавелся курткой «Аляска» и смотрел на жизнь достаточно оптимистично. Дхар сразу же поинтересовался вестями от Мика, но Келюс мог сообщить лишь то, что сам узнал у его родителей: Мик жив, здоров и преуспевает, однако в Столице появится не скоро. Фрол уехал, и жизнь Лунина потянулась так же спокойно и монотонно до самой весны.

Все эти месяцы Келюс виделся только с Лидой. Девушка жила дома, но двигаться могла лишь в немецкой инвалидной коляске. Иногда Николай возил ее в соседний парк, и Лида пыталась рисовать, хотя руки слушались ее плохо. О прошлом почти не говорили: Лида старалась не вспоминать случившееся, а Келюс не хотел лишний раз напоминать об этом девушке. Спасала интеллигентская привычка часами беседовать об искусстве, что позволяло прекрасно убивать время. Лунин знал, что Лида и Фрол переписываются, но об этом они с девушкой тоже не разговаривали.

Все эти месяцы Келюс заставлял себя не думать о том, что лежало в старом чемодане на антресолях. Иногда, правда, он убеждал себя, что должен отдать эти бумаги или хотя бы как следует изучить их, но каждый раз что-то останавливало. На этих бумагах была кровь, из-за них погиб дед, они были в руках у Волкова, и Келюс каждый раз откладывал решение на потом.

Как-то в середине мая Николай затеял уборку. Делал он это редко, однако основательно. Огромная квартира требовала не одного часа напряженных усилий, и Лунин иногда специально затевал что-либо грандиозное, чтобы отвлечься от невеселых мыслей. На этот раз уборка не затянулась. Наведя порядок в комнатах, Келюс задержался лишь в кабинете. Тщательно протерев пыль на книжном шкафу, он уложил ровными стопками бумаги деда, все еще лежавшие в углу, и занялся ящиками стола. Среди всякого ненужного хлама он вынул небольшую черную коробочку из-под китайского чая, чудом сохранившуюся еще с пятидесятых годов. Николай подумал было, зачем этой коробке лежать в письменном столе, и вдруг вспомнил, что сам укладывал ее сюда. Еще через секунду Келюс знал и то, что там лежит. Эту вещь он не доставал уже полгода, почти забыв о ней. И теперь Лунин, словно наверстывая упущенное, чуть не сломав ноготь, рванул тугую крышечку и извлек завернутый в кусок плотной ткани тяжелый предмет. Позолоченный усатый профиль презрительно и равнодушно смотрел куда-то вдаль…

Странный значок, давний подарок, был по-прежнему тяжел и, казалось, чуть заметно вибрировал. Келюс аккуратно положил его на стол и сел рядом. Да, сомнений не было: значок по-прежнему работал; вскоре волна непонятной энергии охватила Лунина, придав силы, но одновременно породив какую-то тревогу.

«Лунин, – вдруг услыхал он чей-то тихий голос, – Коля… Коля Лунин…» Он так и не понял, мужской или женский голос пытался с ним заговорить. Голос шел не из значка и даже не со стороны. Казалось, он возникал прямо в мозгу, и это его собственный голос.

Келюс помотал головой, отгоняя странное наваждение, аккуратно упаковал и спрятал значок, затем закончил уборку кабинета и вдруг понял: что-то произошло. Его не очень удивил странный значок: он знал, что этот микроскантр способен еще и не на такое. Дело было не в нем. Просто Келюс почувствовал, что невидимые тиски, сжимавшие его все эти месяцы, разжались. Он стал свободен. Николай понял, что должен что-то делать. И через минуту уже знал, что именно…

За эти месяцы старый чемодан покрылся пылью, а пропитавшиеся сыростью подземелья бумаги стали сухими и ломкими. Келюс аккуратно рассортировал папки по номерам, достал несколько листов чистой бумаги и тщательно, словно в незабвенные студенческие годы, расчертил их. Теперь можно было начинать…

Внешне в следующие несколько дней ничего не изменилось. Келюс аккуратно ходил на работу, совершал круги по магазинам и смотрел вечернюю программу новостей. Разве что теперь он стал еще более молчалив, сторонился коллег, а под глазами легли еле заметные тени. Каждый вечер Лунин садился за стол, и аккуратно расчерченные листы покрывались все новыми записями…