Память всех слов. Сказания Меекханского пограничья - Роберт М. Вегнер

– Ты не помнишь? Ты сам пришел ко мне. В храм.

Эти слова вызвали череду образов.

Делегация. Цепочка одетых в синее слуг Близнецов направляется к высокому мужчине в черном. Вокруг полно людей: часть быстрым шагом куда-то идет, а часть стоит группками, молчаливыми и довольно мрачными. Ждут, пока мужчина в черном призовет их к себе жестом или взглядом, но он стоит посредине зала, неподвижный, с гривой белых волос, что клубятся над благородным, аристократическим лицом, и, похоже, прекрасно себя чувствует, оказавшись в центре внимания. Он отдает распоряжения. В воздухе – напряжение, но напряжение это пронизано возбуждением и нетерпеливым ожиданием. Шум – и в зал вносят молодого парня, одетого словно портовый грузчик, лежащего, с искаженным болью лицом, на плаще, удерживаемом за углы. Из его разбитой головы льется кровь, сломанная нога поблескивает костью, но он не плачет. В толпе, словно ножом прорезанная, открывается щель, в конце которой стоит он, граф Терлеах. К нему несут паренька, а он коротким жестом останавливает приближающихся жрецов в синих одеяниях и сам подходит к раненому.

Не слышны слова, которые он шепчет в ухо пареньку, но лицо того проясняется, словно кто-то подсветил его снизу, окровавленная ладонь хватает аристократа за руку, а губы оставляют багровый след на манжете черной рубахи. Но никто в зале не кривится, не бросает презрительных взглядов и не надувает губ при виде плебейской крови, отпечатывающейся на благородном шелке.

Это кровь мученика за веру.

Воспоминание об этой сцене вспыхнуло и утекло, оставляя послевкусие железа на губах и горькое ощущение предательства.

Аонэль, что же ты наделала?

Альтсин почувствовал дрожь. Затряслись плиты черного гранита, что были тут за стену и пол, завибрировал черный клинок, а с ним вместе заморгал свет факела, который держал в руке граф. По лицу мужчины пробежала странная дрожь.

Они смерили друг друга взглядами: аристократ и городская крыса.

– Что происходит в городе? – Альтсин бросил вопрос, который вдруг стал его беспокоить. Он должен был знать ответ.

– Верные атакуют матриархистов. Я не хотел этого, не сейчас, но если уж ты у меня, то все изменится. Время покорности миновало. – Седоволосый мужчина встряхивает головой: – Мы больше не станем ползать на коленях.

Вор взглянул на левую руку дворянина. Ту, что держала факел. Рука, казалось, делала легкие, невольные движения в ритме дрожи клинка за спиной.

– Ты носишь Дурвон? – спросил он.

Единственным ответом была исполненная высокомерия ухмылка. Глупый вопрос. Каким бы чудом главнейший человек в Храме Реагвира не носил бы знак своего бога?

– Дурвон? – Однако что-то в голосе графа заставило Альтсина изменить мнение. – Дурвона мало. Дурвон хорош для простаков. Дурвон – это…

Слов было мало, да Бендорет Терлеах и не собирался тратить их зря на кого-то, подобного этому бродяге, который совершенно случайно завладел величайшим сокровищем Храма. Граф нетерпеливым движением рванул рубаху, так что треснул материал, а несколько пуговиц отлетело в угол. Одно движение – и все тайны и планы сделались явными с абсолютной откровенностью.

Слова не потребовались.

Тело графа покрывала татуировка. Известная Альтсину из воспоминаний того, кто в нем обитал и был некогда авендери Кулака Битв Реагвира. Рисунки почти идентичные, в нескольких местах он видел небольшую разницу, потому что – снова память того, другого, – подгоняли их под индивидуальные данные каждого авендери. Но общий узор совпадал. Эти татуировки должны не дать смешаться душе человека с кусочком души бога.

Они объясняли бледность и изможденность аристократа. Бóльшая часть его тела опухла, некоторые фрагменты сложного узора едва можно было распознать: наверное, татуировки закончили недавно – вчера или позавчера. Граф из воспоминаний, склоняющийся над раненым ребенком, выглядел лучше.

Вдруг мужчина сделал три быстрых шага и с размаху ударил вора под ребра. Воздух вылетел из груди Альтсина, а из прокушенного языка в рот потекла кровь.

– Ты пленил моего владыку. – Голос Терлеаха дрожал, совершенно несхожий с тем, каким он разговаривал миг назад. – Я вырву его из твоего трупа и предложу ему достойный сосуд.

Второй удар настолько же силен, ребра уступают и трещат со звуком, который, кажется, отдается в черепе. Альтсин крикнул бы, сумей набрать в грудь воздуха.

– Когда это тело уже нельзя будет использовать, он выйдет. Ему придется. А я отдамся ему весь, и мы станем единством – так, как все и было запланировано. Ты украл его – так она сказала, обманул и приманил, а потом пленял несколько последних лет.

Удар в челюсть вскинул Альтсина на ноги. Вор врезался затылком в черный клинок, сплюнул кровью. Всосал воздух и безрезультатно попытался уклониться от пинка, направленного в колено. Не удалось, и не понять, что было хуже: боль, взорвавшаяся в поврежденном суставе, или рывок, с которым его плечи приняли на себя тяжесть его тела и запылали чистым огнем.

Из этого положения у него не оставалось и шанса уклониться или защищаться, а очередные удары были настолько точны, словно этот сукин сын всю жизнь тренировался, как избить человека, чтобы тот не потерял сознание.

А он не реагировал. Всегда в таких ситуациях, когда его «сосуд» оказывался перед лицом проблем, он приходил на помощь. Даже когда у Альтсина был шанс справиться самому. А теперь… его словно не стало.

– Ты пленил моего бога. – Похожий на шипение голос дворянина раздавался, казалось, издали и свысока. – Я выбью его из тебя, выжгу, если понадобится.

Вор чуть выровнялся, поднял голову. Этот хер даже не запыхался и выглядел так, словно ему хотелось продолжать.

– Твой бог, – язык у Альтсина распухал, а потому он выговаривал каждое слово как можно медленнее, – со мной. Ты кланяешься вот этому.

Пришел неминуемый ответ, и вору казалось, что удар плывет в воздухе, застывшем, словно мед, но уклониться шанса не оставалось. Удар в висок должен был лишить его чувств, даруя благословенное бегство во тьму, но – как же это несправедливо – единственным результатом стала вспышка в черепе и новый рывок. Плечевые суставы взвыли.

Когда он сумел сфокусировать зрение, то заморгал и увидел, что граф держит в руке факел с таким выражением на лице, словно именно он – тут и сейчас – изобрел огонь. Ухмылка мужчины была тяжелой.

– Говорят, что обожженная кожа может свести человека с ума, когда она сворачивается и пластами отходит от тела. Хотя мой знакомый палач утверждает, что для тех, кого мучают, хуже всего запах горелой плоти.

Знакомый палач. Альтсин ухмыльнулся бы, когда бы сумел.

– Хватит. – Новый голос остановил приближающийся к боку вора факел. – Ты играешь в опасную игру, мой дорогой. Если он не откроется, а умрет, то тут останется лишь огромная дыра в земле.