Инквизитор - Борис Конофальский

— Обязательно, — обещал Волков.

Он сел, с удовольствием вытянул ногу и подумал:

«Лишь бы барон не заснул».

А бухгалтер все вещал и вещал, а информация, которую он озвучивал, становилась все интереснее.

— …и староста Малой Рютте гонял мужиков на барщину четыре раза в месяц, а не три, как было уговорено с сеньором. Там было и в марте месяце, и в апреле месяце, и в мае. И в те лишние дни велел он мужикам рубить орешину и продавал ту орешину в монастырь по семь крейцеров за воз, и того продал девять возов, а сеньору о том не сказал. И в книгу то не записал, а деньги присвоил.

— Гнида! — Крикнул кто-то из мужиков.

Бухгалтер перестал читать. Волков чуть склонился над столом, ища взглядом того, кто крикнул, погрозил мужикам пальцем и громко сказал:

— Выгоню! — И потом добавил: — Продолжайте, господин бухгалтер.

— А еще требовал с мужиков… — снова начал тот.

«Господи, невыносимо нудный человек, — думал солдат, — наверное, все бухгалтеры такие».

Прошло уже много времени и много листов, прежде, чем с делами старосты было покончено, и бухгалтер, наконец, перешел к тому, что интересовало солдата, к делам управляющего Соллона.

И тут все пошло по-другому. Эммануэль Соллон не собирался сидеть, сложа руки, как староста, понурив голову. Он то и дело перебивал бухгалтера и вступал с ним в пререкания. Каждую новую фразу о нем он встречал репликой «Врете! Не было такого! Выдумки! Вздор!». Сержант одергивал его, шептал ему что-то на ухо. Он, было, успокаивался, но ненадолго.

— А с крестьянина Ёгана Швайнефельда взял шестьдесят крейцеров, якобы пеню с долга шесть с половиной крейцеров, что тот задолжал два года назад за пользование господской лошадью, что он брал для вспахивания трех десятин под озимые.

— Лай собаки! Вы, что, поверите этому пьянице?!

Бухгалтер посмотрел на Соллона и ответил:

— Сей крестьянин готов поклясться в том перед Господом и перед сеньором.

— Так пусть выйдет и поклянется! — Настаивал Саллон.

— Пытаетесь затянуть слушание? — Спросил магистр Кранц раздражённо. — Не выйдет. Потому что мы вас не судим — мы аудиторы. А в списке тех, кто на вас показал, шестьдесят три имени, и это только те, кто не испугался.

— Это все лживые свиньи! — Крикнул бывший управляющий. — Они ненавидят мен за то, что я им не давал воровать и лениться!

— Господин барон, — произнес магистр, — прикажите привести тех мужиков, чтобы они свидетельствовали.

— Мужиков? А сколько их? — Встрепенулся барон.

— Шестьдесят три.

— О! К дьяволу. Не думаю, что они все врут. — Конечно, барон не собирался сидеть тут целый день.

— Абсолютно справедливо, — согласился магистр. — Бухгалтер, продолжайте.

— Это не суд! — Заорал Соллон и постарался вскочить.

Волков дал знак сержанту, и тот все понял. Без разговоров, он врезал Соллону под ребра, тот скривился и сел. Этот удар вызвал бурю ликования среди стоящих у входа мужиков. Селянам нравилось, что кровопийцу управляющего бьют, как простого мужика, а бухгалтер тем временем продолжал читать:

— Аудиторы пересчитали свиней, коз, гусей, овец, кур и уток…

Казалось, всему этому не будет конца. Волков то и дело косился на барона, дабы убедиться, не заснул ли тот, но барон сидел, насупившись, не спал, слушал. А солдат сам начал тереть глаза, когда нудный бухгалтер дошел до мельниц, и он удивился, когда услышал:

— …подведя баланс всего вышеперечисленного, комиссия постановила, что в добрый год имения, все хозяйство в совокупности, может и должно давать доход от ста семидесяти до двухсот талеров, а в худой год от ста двадцати до ста шестидесяти. Комиссия считает, что управляющий Саллон Эммануэль и его дружки ежегодно уворовывали у своего сеньора от сорока до семидесяти талеров. На этом все.

Бухгалтер Виллем хотел сесть, но не успел.

— Ложь! — Заорал Соллон, опять вскакивая. — Все ложь! Ложь! Ложь! Ложь!

— Зачем же ложь? Вот вам все цифры и все подписи, — бухгалтер показал Соллону пачку бумаг. — А вот бухгалтерские подсчеты и обоснования. — Он показал другую пачку бумаг. — А вот показания мужиков, — он потряс в воздухе третьей пачкой бумаг. — Никакой лжи тут нет, господин Соллон. Все комиссионеры считают, что вы вор.

— Лжецы! — Заорал Соллон. — Все придумано! Все ваши расчеты ложны, а показания — подделка. Вы все куплены!

— И кем же мы куплены? — Искренно удивился магистр Кранц.

— А вон им! — Бывший управляющий указал на коннетабля. — Им! Он уже и управляющего из вашей шайки назначил!

— Смиритесь, Соллон, вы пойманы и разоблачены. Ваш сеньор вам не доверяет, а мужики вас ненавидят. Вы вор, господин Соллон, и ваш сеньор сейчас вынесет вам приговор.

— Нет-нет! — Снова заорал бывший управляющий. — Я требую настоящего суда, а не этого балагана!

— Что вы себе позволяете?! — Вдруг заорал барон и вскочил. — Мой суд вы считаете балаганом?! Вы мерзавец и вор!

— Я требую суда ландфогта! Пусть меня судит ландфогт!

— Это не обязательно, — спокойно заметил нотариус Деркшнайдер. — Согласно эдикту принца Карла, курфюрста славной земли Ребенрее, да продлит Господь его дни, добрый барон фон Рютте рукой своей давал хлеб вам, а значит, был вам сеньором, то есть и судить он вас может сам, не отдавая вас под суд доброго графа и ландфогта местного, Леопольда вон Шлоссера.

Сказано это было негромко и спокойно, но это тихое спокойствие убило Соллона, он устало опустился на лавку, уставился в пол под ноги. Он проиграл, он сдался и сгорбился.

— Итак, господин барон, — продолжал магистр Кранц, — принимаете ли вы нашу работу и будете ли вы выносить вердикт по поводу своих людишек, что обворовывали вас? Если да, то ваше решение мы оформим юридически, как решение судебное. Прямо сейчас.

Волков встал и зашел с правой стороны от кресла барона, стоял за его спиной, ждал.

— Ну? — Спросил барон у него тихо. — Что с ним делать?

Волков произнес только одно слово:

— Виселица.

— Помилосердствуйте, я с ним за одним столом столько лет просидел.

— Вы сидели за одним столом с крысой. В одной из рот, в которой я служил, такую же крысу, которая обворовывала своих друзей, резали на куски, причем резали так, чтобы не сдох стразу.

— Может, обойдемся кнутом и клеймом?

— Ну, ежели желаете, чтобы следующий управляющий вас обворовывал точно также, можете быть милосердным.

— И все-таки…

— Не забывайте: он еще хотел отравить меня, а отравил мальчишку.

— Я понял, понял, — барон встал нехотя, глянул на Волкова, который неотрывно смотрел на него и произнёс. — Соллон, вы сидели за моим столом и брали на руки моего сына, и называли меня другом, а сами воровали у меня.