Год Крысы. Путница - Ольга Громыко

* * *

Рыска как раз доплела косу (Альк управился первым), когда со стороны, куда ушел Жар, донеслось измятое эхом:

— Эге-е-ей! Ры-ы-ысь! А-а-альк!

— Он свалился в овраг, сломал спину и просит его добить? — с надеждой предположил саврянин.

Надежда, увы, быстро угасла: крики были истошные, но не мученические и тем более не предсмертные.

— Чего тебе?! — заорал Альк в ответ.

— Идите сюда! Помощь нужна! — Вор понял, что друзья сидят ближе, чем ему казалось, и стал звать тише, зато четче.

— Схожу погляжу. — Саврянин нехотя поднялся, вытащил из костра горящий сук подлиннее и поярче.

— Он же обоих зовет! — Рыска вскочила еще раньше.

— Любопытно или одной оставаться страшно?

Альк, впрочем, не возражал и даже позволил смутившейся (угадал, причем дважды!) девушке уцепиться за свой рукав. За ладонь Рыска до сих пор стеснялась — почему-то мигом в жар бросало, будто она делает что-то неприличное.

Оврага в лесу не оказалось, да и вообще Жар ждал их на опушке, смущенно топчась возле чего-то белого, распростертого на земле и слабо стонущего. Женщина, саврянка! Как Рыске вначале показалось — жутко уродливая, толстая (да еще в каком-то балахоне!), с короткими всклокоченными волосами и опухшим лицом.

Потом девушка сообразила: да она же просто беременная и зареванная!

Альк сунул факел Жару, знаком показал — подсобирай дровишек! — и присел на корточки рядом с саврянкой. Спокойно, но напористо спросил:

— Тше издеща?

Женщина, приподнявшись, вцепилась в его колено тонкими и жилистыми, как воробьиные лапки, пальцами. И быстро-быстро заговорила, мешая слова со всхлипами, даже саврянину трудно понять.

— Она жена сапожника, живет в веске вешек за пять отсюда, — начал переводить Альк, опуская большую часть слов. — Он повез товар на рынок и должен был вернуться к обеду, но не вернулся. Утром она запрягла корову и поехала за ним. Корова молодая, поскакала с горки, попала в кротовину и сломала ногу. Эта дура, вместо того чтобы подождать попутчика, бросила телегу и пошла пешком. Шла-шла, потом внезапно потекло по ногам, и вскоре сильно заболел живот. Она прошла еще немного и поняла, что умирает.

— Умирает или рожает? — непонимающе уточнила Рыска. Саврянка осеклась на полуслове, запрокинула голову и тоненько завыла, так стиснув пальцы, что Альк поморщился.

— Ей очень страшно, и она убеждена, что это одно и то же.

— Так скажи ей, что это неправда!

— Она все равно не поверит, пока ребенка не увидит. — Саврянин стоически переждал потугу, но, когда она закончилась, тут же отодвинулся. — Ты когда-нибудь роды принимала?

— Только у коров… — Девушка с ужасом глядела на корчащуюся женщину. Вот, значит, как оно у людей происходит?! Рождение братика прошло мимо Рыски, тем более что роды у ее матери были вторыми, быстрыми. Утром девочку услали к бабке Шуле, будто бы проросшую картошку перебирать, а к вечеру вернулась — лежит уже в колыбели, пищит, чистенький, розовый. А тут — темные пятна на подоле, обезображенное болью лицо с искусанными губами и провалами глаз, мученические стоны и истошные вскрики, будто саврянка действительно вот-вот переступит на небесную Дорогу.

— Ну попроси ее встать на четвереньки, будет похоже.

— Альк!!! — задохнулась от столь бесстыжего цинизма Рыска, не догадываясь, что белокосый того и добивается: двух паникующих женщин на одного младенца было многовато. — Так… так нельзя! Люди — не коровы, и не смей их сравнивать!

— Почему? Коровы обидятся?

— Она же твоя соотечественница! — Рыска попробовала зайти в тыл к Альковой совести — вдруг там на ней осталось уязвимое местечко?

— В первую очередь она бестолковая баба, которая наделала кучу глупостей, — легко отразил атаку саврянин. — Впрочем, все вы такие.

Рыска возмущенно ахнула. Нашелся толковый! «Бабы» хоть сами от своих глупостей страдают, а не остальных заставляют! Пусть бы попробовал родить, а потом нос задирал! Мужику-то легко героем быть — занимайся, чем тебе любо, а тебя тем временем и обстирают, и накормят, и ублажат!

— И вообще, почему вы стоите и ничего не делаете?! — напустилась девушка на спутников. — Разведите наконец костер, воды нагрейте, в сумках поройтесь — поглядите, чего не жалко на тряпки пустить!

Альк довольно ухмыльнулся, встал и пошел к коровам — перегнать на новую стоянку.

* * *

Если бы не сильный ветер, вмиг раздувший огонь по соломе и заглушивший ее треск…

Если бы Сурок спал у жены, в комнате с окошком на коровник… Или вообще не спал, а таскал бревна где-нибудь под Йожыгом…

Если бы именно Цыка, самый чуткий и подозрительный из батраков, вышел проведать не унимающихся собак… А может, все было бы точно так же — кто знает?

— Пожа-а-ар!!!

Тонкий срывающийся голосок вышедшего по нужде дедка набатным колоколом всколыхнул дом. Батраки наперебой кинулись к дверям, самый ловкий и догадливый сиганул через окно. Выбежала Корова в наброшенном на плечи одеяле, волоча за руку упирающуюся Дишу — девка не успела даже шкатулочку с бусами из ларя достать. Выскочила служанка-вдова, босоногая, в ночной рубахе, прижимая к себе самое ценное — заспанных детишек. Оба рыдали: в кровати осталась теплая, недоуменно проводившая их взглядом кошка.

Последним, с гудящей от похмелья головой, вывалился на крыльцо хозяин.

Горел главный коровник, где держали лучшую часть скакового стада. Да как горел — уже в черный контур превратился, жирно закрашенный огнем. На крыше соседнего сарая тоже плясало несколько алых лепестков, искры семенами разлетались во все стороны. Рев пламени заглушал даже рев запертых внутри животных — если те еще ревели…

Увидев такое дело, Сурок испустил хриплый вопль и бросился к дверям коровника.

— Хозяин, стой! — заорали ему вслед батраки, сами спешно выпускавшие из хлевов скотину. Пришлось открыть ворота и гнать прямо в поле, иначе во дворе началось бы столпотворение из перепуганных коров, овец и свиней. Тушить уже полыхающее не было смысла, выстроившаяся к колодцу цепочка передавала воду для дома и тех сараев, что подальше: намочить, чтобы искры не прилипали. Помогали и дети, и Фесся — но надолго ее не хватило, охнула и, придерживая одной рукой живот, а другой поясницу, отошла в сторону.

Сурок, не слушая и не обращая внимания на жар и едкий дым, ухватился за раскаленную ручку, дернул на себя — и дверь словно оказалась последним, что удерживало коровник от обрушения.

* * *

Ребенок был худенький и длинный, голова и та какая-то вытянутая. С ней роженица мучилась не меньше лучины, но стоило прорезаться плечам, как младенец выскользнул за одну потугу. Рыска приняла его в первую попавшуюся тряпку и теперь держала в охапке, понятия не имея, что делать дальше. Младенец лежал на ее руках расслабленно, как перевернутая на спину лягушка, только кулачки стиснуты. Макушку, будто мокрые перышки, облепляли короткие волосенки. Светлые глаза бессмысленно двигались туда-сюда, но новорожденный молчал, словно огорошенный открывшейся ему картиной.