Русские навсегда - Виктор Косенков

– Михалыч, Михалыч… – пошевелил полковника Сергей. – Слушай, родной…

– Рота Джамаля ушла в горы. «Заря» может вернуться. Код возврата 16-743+15.

Все это Калугин прочитал по бумажке. Отложив в сторону микрофон, он пожал плечами и сказал Иванову:

– Знать бы еще, что это значит… Битов передал, говорит, что Лаптев сообразит.

– А если не сообразит?

– Хреново тогда, – Калугин вздохнул.

Они подождали немного. Потом Калугин снова взялся за микрофон.

– Повторяю…

В это время, внутри крепости, Михалыч разлепил губы и выдохнул:

– Наставник… Откройте…

Заскрипела тяжелая створка, и Маша метнулась к дверям.

– Врача!!!

Калугин стоял на раскуроченном взрывами палисаде.

– Твою мать…

– Что там? – крикнул снизу Иванов.

– Война… – тихо ответил Калугин.

Рассвело.

Раненых десантные БТРы увезли в госпиталь. Убитых паковали в черные, глухие мешки и тоже вывозили. Чужаков отдельно.

– Знакомая физиономия! – крикнул Иванов. – Владимир Дмитриевич, подойдите!

Калугин спустился вниз по разбитым, но все еще удобным ступеням из утрамбованного снега и плотно переплетенных прутьев.

– Вот посмотрите… – Иванов протянул ему листик с портретом, который изображал человека с длинным носом. – Это тот, на которого наши «девочки» показали. Помните? После разгрома на квартире у Лаптева?

– Да-да, кажется, припоминаю… – Калугин посмотрел на лежащее перед ним тело. Потом снова на картинку. – Умницы, девочки. Да и художники тоже. Запиши себе, чтобы отдельно в рапорте указать хорошую работу этих рисовальщиков. Почти одно лицо.

На снегу, наполовину упакованный в черный пакет, лежал Носатый. Белое лицо, закатившиеся глаза и черные отпечатки на горле. Вдавленный внутрь кадык.

– Душили, – прошептал Леша. В его голосе Калугин услышал плохо скрываемое удовлетворение. – Душили…

– Гнать нас надо, Лешенька, из органов, – вдруг сказал Калугин.

– Почему? – Иванов даже руками развел.

– Потому что в хвосте плетемся, как старые лошади. Эти люди нашу работу сделали. Понимаешь? Нашу. Так что поедем мы с тобой в Москву получать заслуженную пилюлю от руководства. То есть получать буду я… Знаешь, Леша, есть такой жанр, комедия ошибок. А у нас вышла не комедия. Трагедия ошибок.

Иванов промолчал.

Калугин нагнулся, расстегнул застежку-«молнию» на мешке.

– Смотри, как интересно, Леша.

– Что?

– Одежда. Носатый одет в цивильное. Понимаешь? Те, – Калугин мотнул головой на остальные черные мешки, – те военные. Там и покрой, и снаряжение… Все понятно. А этот, хоть и снаряжен, но по-другому. Его одежда – это то, что может надеть гражданский, чтобы не замерзнуть и вместе с тем не привлекать к себе внимания.

– Так… – Иванов неуверенно посмотрел на шефа. – Так что же получается, он…

– Ну-ну…

– Он к ним присоединился, что ли? Специально приглашенная звезда?

– Что-то вроде. Уйти он должен был вместе с ними, это к гадалке не ходи…

– А старика в деревне они порешили?

– А кто еще? – Калугин удивленно посмотрел на Иванова. – Ты знаешь много людей, которые могут накачать человека сывороткой, а потом пристрелить? Экспертиза, конечно, ответа еще не дала, но я предполагаю, что сюрпризов не будет.

– А кто наших ребят порезал?

– Лешенька, из меня хреновый Шерлок Холмс. Очень хреновый.

– Понял…

– Но в рапорте. В рапорте, Леша, я укажу на него. – Калугин кивнул в сторону мертвеца. – В комментариях, конечно.

Иванов неопределенно хмыкнул и сделал выводы.

Бойкие ребята, грузившие тела в БТР, застегнули мешок и уволокли Носатого. Пора было трогаться. Забирать живых, приглашать психологов, медиков, следователей, составлять рапорты, писать отчеты, получать пинки. Жить дальше.

Около сожженных ворот крепости, усевшись в сугроб, сидел молодой человек. Поднявшийся ветер трепал его волосы. Издалека Калугину показалось… Снег? Он подошел ближе. Пригляделся. Потом присел рядом на корточки.

– Это вы, Сергей Столяров?

Молодой человек кивнул.

– Что ж вы, Сережа… – Столяров посмотрел Калугину в глаза, и тот почувствовал, как все слова застревают в горле непроходимым комком. – Что ж вы…

Столяров все смотрел и смотрел на Владимира Дмитриевича. А ветер трепал его волосы, словно хотел погладить, утешить. Холодный суровый русский ветер сгонял, стряхивал, да никак не мог стряхнуть этот снег, осевший на волосах у двадцативосьмилетнего парня. Снег, который называется сединой.

– Спасибо, – наконец выдавил Калугин и отошел.

Сергей позволил медбрату поднять себя на ноги и медленно, осторожно заковылял к ждущему его БТРу. Перед глазами все еще стоял исполосованный осколками, но ползущий по окровавленному снегу Самойлов. Вгрызающийся в наст широким охотничьим ножом. Изломанный Михалыч, шепчущий что-то на фарси. Плачущая Маша. Закусивший до кровавой пены губы Кулебякин. Выстрелы. Горящие ворота. Нелюди, прущие через огонь. И люди, вставшие у них на пути. Просто потому, что так… Потому что так решили сами. По праву русского мужика. Без которого и мир-то стоять не будет, а развалится, рухнет, обсыплется гнилушками, старый и немощный. Для этого мира есть слово «всегда», только пока русский мужик держит его на себе. Держит, сцепив зубы…

…И улыбается через не могу.