Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Тот, наконец, очнулся от своих мыслей и взглянул на фыркающее и бурчащее существо. Цыкнул. Тигр немедленно заткнулся, прижав уши. Тарик обернулся к Саиду:

– Ваза с тобой?

– Ага, – с облегчением закивал молодой каид и сбросил оттягивавший ему левое плечо мешок.

Тарик поддал носком сапога человекообразную кучу праха. Та бесшумно оползла и превратилась в обычную кучу.

– Набери полную вазу и запечатай воском.

– Ага, – радостно ответил ханетта.

И, вытащив из мешка здоровенную золотую вазу с эмалевыми медальонами и хитроумной чеканкой, принялся исполнять приказ нерегиля.

В комнате в башне наступал рассвет – неяркие лучи уже пробивались сквозь затейливую резьбу в маленьком окошке. На полу, на драном дешевом ковре, лежала женщина в белой рубашке. В рассветных сумерках Айша хорошо видела рассыпавшиеся темные волосы. Женщина лежала на боку, спиной к зрению сна. А над женщиной на коленях стоял ребенок – маленькое темноволосое существо, голенькое и тощее. И теребило за плечо:

– Мама?.. Мама?.. Мама, проснись, мама, мама…

Тело безвольно поддалось усилиям тоненьких ручек и опрокинулось на спину. Широко открытые глаза невидяще уставились в потолок.

– Мама… Мама?.. Ма-амааа!..

Айша видела, как сотрясаются в рыданиях худенькие плечи. Ребенок шмыгнул носом и утерся локотком. С беспричинной надеждой – а вдруг получится? – позвал снова:

– Мама?..

Бледный профиль Амайа-химэ еще больше заострился в смерти.

Ребенок всхлипнул снова. Головка начала медленно поворачиваться. Поворачиваться к ней, Айше. Ой, нет, только не это, я не хочу, не хочу…

Это была девочка. Сероглазая, белокожая. С острыми ушками. Ее лицо казалось странно знакомым. Через мгновение Айша поняла почему. И дико закричала.

Это была она. Она сама. Айша смотрела в собственное залитое слезами лицо.

Вдруг комната вспыхнула страшным нестерпимым блеском. Глаза пронзило невообразимой, чудовищной болью.

– Ааааааа!!!..

– …Проснись! Ну проснись же, Айша! Дайте сюда воды!

Холодные капли привели ее в чувство. С опаской девушка разлепила веки – а вдруг она ослепла и в этом мире? Но нет, вот ее собственная ладонь, вот испуганное лицо Аммара.

– Ну ты и орала! Мы уж не знали, как тебя разбудить, – и в ладоши хлопали, и воду лили…

И впрямь, ее рубашку впору было выжимать.

– Что это?..

Аммар проследил ее взгляд и нахмурился: между ними лежало непонятно откуда взявшееся длинное белое перо. Юноша хотел было до него дотронуться, но Айша быстро перехватила его руку. И жестом попросила отодвинуться в сторону.

На перо упал солнечный свет из рассветного двора. Волоски белого пуха заструились, как от огненного жара. И медленно, нехотя, мигая и медленно рассеиваясь, исчезли. Исчезли совсем.

– Она ушла, – тихо проговорила Айша. – Да помилует Всевышний ее гневную душу. Прости меня, прародительница…

Аммар взял с подноса с фруктами маленький зеленый листик – и снял с ее щеки катящуюся крупную слезу.

– Да упокоит ее Всевышний, – мягко сказал он.

И со вздохом облегчения обнял супругу.

В зале Мехвар стояла жуткая тишина. Согласно требованиям церемониала, подданным в присутствии халифа полагалось сохранять почтительную тишину, воздерживаясь от кашля, сморкания, громкого сопения – не говоря уж о шепоте и разговорах. Но эта тишина была необычной даже для зала приемов.

Солнечный свет безмятежно переливался на сплошной позолоте и затейливой резьбе восточной стены. Под резными балками навесного потолка золотился шитьем балдахин-сидилла. Завесу перед троном уже подняли, дабы халиф мог видеть склонившегося перед ним.

На сером мраморе пола, прижав лоб и ладони к камню, простерся Тарик. Длинные белые рукава лежали по обе стороны от склонившегося в полном церемониальном поклоне нерегиля. Справа мялся и маялся распорядитель двора со своей палочкой черного дерева в руках.

Молчание халифа затягивалось, и все знали, по какой причине.

Перед самийа стояла золотая ваза с сине-зелеными овальными медальонами по бокам. Горлышко ее было залито ярко-красным воском, применяемым для печатей двора эмира верующих.

Что находилось в вазе, тоже было известно всем.

– Я даю тебе право произнести последнее слово, – наконец проговорил халиф.

– Я исполнил… – Тарик начал было поднимать голову, но распорядитель двора немедленно упер конец своего жезла ему в затылок – повелитель еще не давал командующему позволения смотреть на свою особу.

Неожиданно покорно поникнув головой, нерегиль повторил:

– Я исполнил твой приказ, о повелитель, – в точности. Я не прикоснулся к шейху пальцем. Я доставил его, как драгоценную вазу. И я привез его в столицу.

– Ты что же, сволочь, думаешь, что перехитрил меня? – взорвался Аммар.

– Если хочешь перехитрить меня, научись сначала правильно отдавать приказы.

И нерегиль вскинул голову, одновременно отмахнувшись правой рукой. Распорядитель двора поднялся в воздух, повисел пару мгновений, нелепо болтая ногами, – и бухнулся обратно на пол. Ноги его не выдержали, и бедняга грохнулся в обморок.

На пороге зала раздались крики вооруженных гулямов. Выстроившиеся по обе стороны от трона сановники переглянулись, понимая, что оружие есть только у рабов-тюрок, распорядителя двора – и нерегиля. Как главнокомандующий, он имел право появляться перед лицом повелителя с мечом у пояса. И этот меч был ясно виден всем присутствующим – не прежний толайтольский клинок, а какой-то новый, невиданный, явно не ашшаритской работы.

– Мой господин?..

Мягкий женский голос, донесшийся из-за растянутой за тронной подушкой занавеси, заставил замереть всех в зале. Халиф обернулся к тоненькой тени за алым шелком. Прислушался к чему-то, слышному ему одному. Потом посмотрел на нерегиля, при звуках голоса госпожи покорно уткнувшегося носом в пол. Помолчал. И наконец проговорил:

– Всевышний заповедал нам человечно обращаться со всеми живыми тварями. Я помилую тебя, самийа. До заката этого дня ты покинешь дворец и отправишься в ссылку. Отныне твое место – на границе со степью. Ты останешься там до моего особого дозволения вернуться.

Тарик поднял голову и внимательно посмотрел на халифа:

– В таком случае – прощай, Аммар. Прощай… – и добавил что-то непонятно-певучее, видно, на своем родном языке: – Ты исполнишь мое последнее желание?

– Говори, – мрачно отозвался повелитель верующих.

И снова прислушался к чему-то, слышному ему одному.

И тут же его лицо исказилось гневом:

– Да как ты смеешь?..