ИГ/РА - Диана Килина

Приказ был коротким и чётким: «Избавиться». Сказал он при мне, пока я сплёвывала кровь изо рта и довольно улыбалась, глядя на его осунувшееся лицо.

— Ты зачем это сделала? — взревел Ратмир, едва мы переступили порог дома после клиники.

Я промолчала и улыбнулась. Пусть бесится. Пора и мне получить свою крупицу удовольствия.

— Олюшка, — его голос звенел у меня в голове, обманчиво сладкий и нежный, — Ответь. Объясни. Ты заболела? Что произошло?

— Ничего.

Его глаза, чёрные, как ночь, вдруг превратились в лёд.

— Я сделала это сама, по доброй воле, — добавила я, чувствуя, как лицо расползается в счастливой улыбке.

— Зачем? — привычно–ледяной голос поворачивал невидимый клинок в моей груди, вызывая ужас.

А потом ужас отступил и его заполнило тепло. Удовольствие. Сладость.

Он тряс меня за плечи так сильно, что внутренности ходили по организму ходуном.

Вот он тот самый момент. Месть. Сладко–горькая, настоящая. Вот он — Ратмир, Ратный, и повержен. Я это сделала. Я сделала его.

— Чтобы у меня не было детей.

— Оля, почему? Разве я недостаточно люблю тебя? Разве я не давал тебе всё? Дом, тепло, деньги? Почему ты не хочешь моих детей? — орал он, продолжая меня трясти, как тряпичную куклу.

И я рассмеялась. Впервые за последние три года, полных отчаяния, боли, унижений — я рассмеялась. Хрипло и заливисто, звонко. С душой.

А потом я замолчала и посмотрела на него. Пристально, злобно, со всей ненавистью, которая накопилась за эти годы; так, что он вздрогнул.

— Да я лучше буду бесплодной, чем буду носить твоего выродка, — выплюнула я, глядя в его чёрные глаза.

Удар по лицу был хлёстким, сильным, отмашистым. Я не удержалась на ногах и снова засмеялась, упав на колени. Сплюнув кровь прямо на его начищенные до блеска ботинки, я подняла голову и сказала:

— Я лучше сдохну, чем на свет появится твой ублюдок.

Колено впечаталось мне в нос, но боли не было. Её уже давно не было. Иногда что–то ныло, иногда тянуло, особенно в те моменты, когда Ратмир пытался быть со мной нежным. Но боль, в том понимании, в котором её представляет обычный человек, давно ушла.

— Тварь, — зашипел Ратмир, схватив меня за волосы, — Тва–а–арь, — простонал он, с силой отшвырнув меня на пол.

Я продолжала хрипло смеяться, хохотать. Над ним. Над его пошатнувшейся властью. Над тем, что какая–то девчонка его сделала. Обставила. Шах и мат.

— Избавиться, — произнёс его ровный голос надо мной.

— Может в бордель? — вяло сказал Соколов, — Ещё поработает на славу.

— Избавиться! — взревел Ратмир, — Закопать живьём!!!

Дверь машины открылась, Соколов сел рядом. Когда мужские силуэты скрылись в густой хвойной чаще, он повернулся ко мне.

— Я сделал, как ты просила.

Коротко кивнув, я вытерла кровь с лица и посмотрела на разорванную блузку и юбку.

— Сумку брошу в яму, — тихо шепнул он, — Там документы и все данные: адрес, имя–фамилия. Мобильник, одежда и вещи первой необходимости, аптечка. Немного денег. В километрах двадцати есть деревушка, оттуда курсируют маршрутки в область.

— Куда ехать? — с трудом пошевелила я разбитой челюстью.

— В Питер.

— Хорошо, — откинув голову назад, я устало прикрыла глаза.

Только бы продержаться. Только бы продержаться…

— На лицо кину ветку, чтобы не задохнулась. Засыпать буду неплотно, — продолжал шептать Миша, — Надеюсь, ты справишься.

Лес был холодным и морозным. На дворе середина осени, а я в разодранной одежде и без пальто. Ступая нетвёрдыми ногами по рыхлой, присыпанной хвоей почве, я подошла к краю моей могилы и посмотрела на Соколова. Он невидимо кивнул мне, подхватив одну из лопат с земли, и быстро толкнул ногой чёрную спортивную сумку, пока остальные курили возле машины. Я скатилась вниз и легла в яму. В лицо швырнули ветку с колючими хвойными иголками, но пряным и сладковатым ароматом. Потом по нему ударила земля.

— Жаль, красивая девка, — произнёс голос Влада.

— Была, — засмеялся Мельников, и первый подхватил его смех, — Оставил бы мордашку напоследок, полюбоваться, Мишань.

Я отгородилась от их хохота, и оставила в голове только размеренные звуки лопаты, врывающейся в земляной ком; затем удар по ногам, животу, телу, волосам. Когда лицо накрыла темнота, я задержала дыхание и стала дышать прерывистее. Звуки отдалились, приглушились толщей надо мной, а затем стихли.

— Поехали, — глухо послышалось сверху.

— А вдруг вылезет?

— Не вылезет, я ей снотворного дал.

— Умно.

Голоса исчезли, и я осталась лежать в тишине. Земля мерзко щекотала голую кожу, ссадины и раны начало пощипывать, но я терпела. Ещё чуть–чуть, и вот она — моя долгожданная свобода.

Ещё чуть–чуть…

Глаза были закрыты, чтобы не уколоться иголками, тело болело. По нему сползали комки земли, вызывая ощущение, будто я в яме с жуками. Мерзко, но ещё немного…

Время растянулось, замедлилось. Я медленно пошевелила рукой, и стиснув зубы начала прорываться ей сквозь толщу почвы надо мной. Рука плохо слушалась, поэтому я добавила к ней вторую — и рыла. Разрывала, скрипя зубами. Колени были придавлены, но я шевелилась и крутилась, чтобы вырваться.

Земля засыпалась в рот, липла к щекам, попадала в глаза даже через сквозь сомкнутые веки; забивалась под ногти. Но я рыла. Рыла изо всех сил, терпя адскую боль в сломанных рёбрах.

Когда мои пальцы нащупали воздух, и я смогла высунуть лицо на поверхность, я тихо заплакала, уткнувшись носом в мою могилу, пропитанную сыростью и запахом леса. Потом я собралась и подтянулась сквозь боль в руках и начала рыть дальше, чтобы найти сумку. Стоя по колено в земле, я вытащила её и положила на покрытую хвоей и мхом землю. Выдернула ноги из ледяного захвата и открыла, изучая содержимое.

Носки, кроссовки, спортивные штаны, свитер и ветровка. Сто пятьдесят грамм водки в пластиковой бутылке, двухлитровая бутылка воды, батон хлеба с нарезанной колбасой. В аптечке пластыри, тугой эластичный бинт для рёбер, перекись водорода и мазь «Спасатель», таблетки Ибупрофена. Пачка купюр, перетянутых резинкой. Её я сняла, закрутила волосы в тугой узел и перевязала их.

Хорошо. Выдохнув, я сняла с себя порванную одежду и бросила её в яму, присыпав сверху землёй. Отойдя от сумки, я принялась поливать себя водой, смывая грязь и кровь. Было холодно, я дрожала и продрогла до нитки, но помыться хотелось отчаянно. Когда в бутылке осталась ровно половина, я вернулась к сумке и вытащила одежду с водкой. Растирая грудь, руки и живот, я замотала эластичным бинтом свои многострадальные рёбра, надела свитер и ветровку. Затем я натёрла ноги, влезла в свободные тёплые штаны с начёсом. С трудом стоя на одной ноге и опираясь для равновесия о дерево, я растёрла сначала одну ступню, затем надела носок и кроссовок. То же самое я проделала со второй ногой. Хлебнув остатки горячительной, я почувствовала, что согрелась и выдохнула в светающее небо.