Московская сага. Тюрьма и мир - Василий Аксенов

После этого, как ни странно, все как-то быстро наладилось.Чета Градов и Розенблюм даже обрела некое чувство стабильности: «вечная ссылка»– это все-таки статус! Цецилия даже испытала некоторое удовлетворение. Как-тосолиднее сказать «мой муж – ссыльный», чем «бывший заключенный». Все-таки иЛенин Владимир Ильич был в ссылке в селе Шушенском, и даже великий вождьнародов Сталин Иосиф Виссарионович был сослан в Туруханский край, откуда,наподобие легендарного Полтора-Ивана, дерзновенно бежал. Кирилла приняли напрежнее место работы, Цецилии повысили лекционную ставку. В скором времени освободиласькомната в доме № 14 по Советской, и вот тут начался совсем волшебный, почтиидиллический период их жизни – переезд на новую квартиру, в которой кроме нихжили всего лишь две семьи, где стены почти не пропускали даже умеренно громкихзвуков, вроде, скажем, мелодичного храпа билетерши Дома культуры КсаверииОлимпиевны, где у них была даже своя собственная конфорка на газовой плите иограниченный только лишь очередностью доступ в теплые места общего пользования.

* * *

Вот именно к этому дому и завел себе привычку в темнотеприходить гроза Карантинного лагпункта Фомочка Запруднев-Ростовчанин, он жеДмитрий Сапунов, волчонок кулацкого последа, найденный или пойманный 21 годназад молодыми активистами коллективизации Градовым и Розенблюм. Да что им я,думал Митя, присев на лагерный манер за трансформатором на корточки, одна рукалоктем на колено, другой подбоченившись, смоля в рукаве папироску запапироской, они обо мне и думать забыли. Приемный сын – это даже не седьмаявода на киселе, вообще никакого киселя, одни благородные побуждения. Пропалмальчонка на войне, и дело с концом, эх, батя, батя, эх, мамочка моя Цецилия...

Как всегда, стало очень жалко себя, и он подумал, что это,может быть, главная причина, по которой он себе позволяет короткие бдения затрансформаторной будкой на краю земли под окнами своих приемных родителей:жалость, слабость, сопля смешивается со слезой перед тем, как всевыхаркивается, и снова встает на задние лапы этот человекоподобный волк, я.

Он вышел из-за будки и пошел прочь от дома посередине улицы,как это часто делали по ночам и другие магаданцы, поскольку легковоеавтомобильное движение было в те годы в этих краях до чрезвычайности малоразвито. Под одним из фонарей в начале улицы, где за воротами Парка культурывиднелся с поднятым семафором слишком длинной руки памятник Ленину, появилисьдве кургузые фигуры с авоськами. Он сразу же понял, что это они, родители.Прыгнул в сторону, через кювет, прижался к стене за выступом какого-то здания.Кирилл и Цецилия медленно приближались, переходя из освещенного пятна в темнотуи снова появляясь в следующем освещенном пятне. Уже слышны были их голоса. Онивели, по обыкновению, философскую дискуссию: позитивное мышление воевалообскурантизм. Цецилия кипятилась:

– Знаешь, Кирилл, ты смотришь на Вселенную, как неграмотнаякрестьянка! Как будто ты проспал всю эпоху Просвещения!

Кирилл петушился:

– Твое так называемое Просвещение, Циля, не имеет никакогоотношения к тому, о чем я говорю! Просвещение и Вера существуют в разныхизмерениях! Понимаешь, в разных измерениях!

– Тебе изменяет логика! Ты видишь только тупики! –кипятилась Цецилия.

– Это не просто тупики! Это знаки наших пределов! Сказановедь, что нельзя объять необъятное! – петушился Кирилл.

Цецилия докипятилась до хаотического бурления.

– А ваша жена еще объятная, Кирилл Борисович!

Кирилл допетушился до объятия с двумя авоськами на крыльях,как будто для того, чтобы не взлететь. Митя, между прочим, был прав: они егоредко вспоминали, но совсем не по причине чужеродности. Слишком увлеченные другдругом, они вообще никого не вспоминали.

В этот момент Митя, подчиняясь непонятной какой-то,неподконтрольной тяге, вышел из своего укрытия и спросил измененным хриплымголосом:

– Эй, товарищи, огонька не будет?

Супруги передернулись.

– Что вам нужно?! – резко выкрикнула Цецилия, однимплечом как бы уже защищая Кирилла.

– Пожалуйста, товарищ, пожалуйста! – Кирилл отодвинулсупружницу, вынул спички из кармана, зажег одну и протянул прохожему огонек владонях. Ветер дул меж пальцев, однако Митя успел прикурить. Спичка погасла, ноон не сразу оторвался от заскорузлых ладоней. Он успел еще раз затянуться,чтобы в мгновенном красном мерцании увидеть, наверное, в последний раз линиисудьбы своего отца.