Московская сага. Тюрьма и мир - Василий Аксенов

Тучки, впрочем, иногда набегали, закручивались самумчикамиревности: а вдруг она вот так же, как со мной, с ходу, в темпе, кому-нибудь ещедает, где попало: в лифте, в поезде, на лестнице – что ей стоит? Она мгновенноощущала закручивание этих туч, садилась к нему на колени, увещевала щекочущимшепотом в ушную раковину. Перестань торчать в ресторане и караулить! Разве тыне видишь, что я влюблена в тебя, как кошка, даже и подумать не могу ни о комдругом. У меня и вообще-то до тебя никого не было. Нет, не вру, а просто такощущаю, все, что было, из памяти просто вычеркнула!

Все-таки к концу программы он шел ее встречать в гостиницу.Завсегдатаи сразу смекнули, что Горда переменилась, завела себе мальчика, и большене беспокоили. Остались, однако, заезжие безумцы, всякие там полярники,летчики, моряки, закавказские директора и партработники, с этими иногдаприходилось проводить сеансы самбо, хотя Вера сердилась, говоря, что она и самас этим дурачьем легко справится.

Он хотел, чтобы она переехала к нему, что называется, свещами. Она хоть и проводила на Горького большую часть своего времени, с вещами– отказывалась. Иной раз, чаще всего по воскресеньям, она исчезала,отправлялась куда-то на такси, никогда не позволяла Борису заводить «хорьх»ради этих оказий. Как он понял, в доградовское время она жила на два дома:где-то был заброшенный муж («Ну жалкое существо, ну просто самое жалкоесущество!»), а в другом месте обреталась в трущобной коммуналке любимая тетка,старшая сестра умершей матери. Утонченная, прелестная, беззащитная, вся семьяпропала на Колыме. Вот эта тетка, похоже, была главным предметом Вериных забот.

Где-то в пучинах Москвы обретался и ее отец, но это былаполумифическая личность, старый холостяк, чудак, бывший футурист, а нынепрофессор-шекспиролог. Оказалось, что сценическое имя Горда не с потолкаслетело, а было взято от настоящей отцовской фамилии Гординер. Звучитпо-еврейски, но мы не евреи, настойчиво повторяла Вера, скорее уж шляхтичипольские. В общем-то отец из-за каких-то старых распрей с туберкулезноймаменькой единственную дочку Веру почти не признавал, во время ее визитов –очень редких, может быть не чаще одного раза в год, – держался сухо,отчужденно. Исключительным высокомерием по отношению к ней отличался и егомыслящий кот Велимир.

– Вот ты, Бабочка, во мне свою маму Вероникукомпенсируешь... – однажды вполне небрежно сказала она, – а мне отцаникто не компенсирует, потому что у меня его и не было никогда.

Борис задохнулся. Во-первых, откуда она узнала его детское,смешное и немного, в самом деле, по нынешним-то временам, по отношению-то кофицеру разведки и мастеру спорта обескураживающее прозвище? А во-вторых,оказывается, самый его глубоко подкожный секрет, то, в чем и самому себе почтиникогда не признавался, оказывается, для нее вовсе и не секрет. Ну да, это ведьтак и было: в первый же момент, когда он ее увидел, она поразила его сходствомс матерью. Может быть, сейчас в своем Коннектикуте мать наконец-то постарела,ведь ей уже сорок семь, но он ее помнил только молодой, ослепительнойВероникой. Потому-то и еле сдерживался тогда, в первую ночь с Гордой, чтобы невыкрикнуть: «Мамочка, мамочка моя!»

Оказалось, что Вера даже один раз видела его мать. Да-да,это было в конце 1945-го. Она тогда уже пела в «Савое», и там был банкетамериканских союзников, и она пела по-английски из «Серенады» и из «Джорджа».Не исключено, что она даже видела Бабочкиного отчима, во всяком случае это былдлинный, немолодой полковник, с которым его мать в тот вечер все времятанцевала, настоящий джентльмен. А Вероника... ох, это была женщина... какойкласс... как я мечтала тогда, вот бы мне стать когда-нибудь такой, как этазнаменитая маршальша Градова, вот бы мне выйти замуж за американца! Слава Богу,что не вышла, а то я бы не встретила тебя, мой сыночек Бабочка!

Тут она начинала бурно и лукаво хохотать, чтобыспровоцировать его на очередную атаку, и, надо сказать, никогда эти провокациине оставались без ответа.

Впрочем, однажды она пришла печальной и, заведя разговор оматери, старалась показать всем своим видом, что сейчас не до излиянийподспудных чувств и не до эротики.

– Ты должен быть осторожен, Боря, – сказала она. –Каждый момент должен быть начеку. За тобой очень пристально наблюдают. Длятебя, конечно, не секрет, что у нас почти все музыканты, да и вообще весьперсонал гостиницы, по негласному договору обязаны являться к этим, ну,определенным товарищам. Ну, и они там вопросы свои задают. Ну, в общем, тызнаешь, как это бывает. Ну, а со мной, знаешь, у них как бы особые отношения,ну, в общем, потому что однажды я попала в очень неприятную историю, мнегрозила тюрьма, ну, и они как бы меня выручили, ну, и теперь как бы своейсчитают, ну, Боря, ты только на меня так не смотри. Мне тpидцать пять лет, явсю жизнь в ресторанах и с лабухами провела, ты же не ожидал, что ЗоюКосмодемьянскую в постель затаскиваешь, правда? А вот теперь ты, пожалуйста, неотворачивайся и посмотри на меня. Ну, и скажи теперь: какой я агент? Я имвсегда все путаю, чепуху всякую несу, они ко мне не очень серьезно относятся. Авот вчера вдруг с булыжными такими физиономиями явились трое. Мы, говорят...прибавь, пожалуйста, громкости в радио... мы хотим, говорят, с вами о вашемновом друге потолковать... Что, кто были старые друзья? Ну, Боря, ну, нельзя жетак, ну, не было же никого, я же тебе говорила, маленький, что никого до тебяне было, вообще ничего не было в моей жизни, кроме тебя. Ну, в общем, ониговорят, мы, конечно, не возражаем против вашего романа, они не возражают, понимаешь,Боря, как тебе это нравится, все обсудили и не возражают, Борис Градов,говорят, сын дважды героя, маршала СССР, сам боевой офицер, разведчик, нашкадр...

– Никогда я их кадром не был! – немедленно вклинилсяБорис. – У них своя компания! У нас своя!