Синяя Борода - Курт Воннегут

– Держу пари, рассчитывал сразу же лечь в койку, – сказала она. Ее слова эхом отозвались в ротонде, как будто божества под куполом шепотом пустились в пересуды.

– Вот неожиданность, прости, – продолжала она, – сегодня мы даже и рук друг другу не пожмем.

В грустном изумлении я покачал головой.

– За что ты так на меня сердита?

– Тогда, во время Великой депрессии, я думала, ты мой единственный на свете, настоящий друг. А потом, когда ты свое получил, больше я о тебе и не слышала.

– Ушам своим не верю. Ты же сама велела мне уйти, ради нас обоих. Ты что, забыла?

– Ты, видно, был страшно рад это услышать. Сразу же смылся.

– Ну, а что, по-твоему, надо было делать?

– Подать знак, любой знак, что беспокоишься обо мне. А у тебя за четырнадцать лет времени на это не нашлось, ни одного телефонного звонка, ни одной открытки. А теперь ты вдруг появляешься, словно фальшивая монетка, от которой не отделаться, и на что рассчитываешь? Рассчитываешь сразу же в койку.

* * *

– Ты хочешь сказать, мы могли бы и дальше встречаться? – спросил я с недоверием.

– Встречаться? Это как это – встречаться! – передразнила она сердито. Гнев ее отозвался в куполе карканьем передравшихся ворон.

– По части любви у Мерили Кемп никогда не было недостатка. Отец так любил меня, что избивал каждый день. Футбольная команда в школе так меня любила, что после выпускного бала насиловала всю ночь. Импрессарио в варьете «Зигфельд» до того меня любил, что заставил сделаться одной из его шлюх, не то грозился вышвырнуть вон, да еще плеснуть кислотой в лицо. Дэн Грегори уж так был влюблен, что спустил меня с лестницы из-за дорогих кистей, красок и всего прочего, что я тебе посылала.

– Что он сделал? – переспросил я.

И тут она рассказала мне всю правду о том, как я стал учеником Дэна Грегори.

Я был потрясен.

– Но… но ему же нравились мои работы, разве нет? – запинаясь спросил я.

– Нет, не нравились, – ответила она.

* * *

– Так мне первый раз из-за тебя досталось. Второй раз он избил меня из-за тебя тогда, в день Святого Патрика, когда мы переспали и ты навсегда исчез. Вот так, рассказывай теперь, как ты чудесно со мной обходился.

– Мне никогда еще не было так стыдно, – пробормотал я.

– А что ты со мной делал, помнишь? Водил меня на эти прогулки – глупые такие, счастливые, замечательные.

– Да, – сказал я, – помню.

– А еще ты тер ступни о ковер, а потом касался пальцем моей шеи, так неожиданно.

– Да, – сказал я.

– И еще мы с тобой такое выкидывали, – сказала она.

– Да, тогда в каморке, когда были вместе.

Она снова взорвалась:

– Нет! Да нет же, нет! Дурак ты! Ну и дурак! Невообразимый дурак! Когда ходили в Музей современного искусства!

* * *

– Значит, ты потерял на войне глаз, – сказала она.

– Как Фред Джонс, – говорю.

– И как Лукреция и Мария.

– А кто это?

– Моя кухарка, – сказала она, – и прислуга, которая привела тебя сюда.

* * *

– У тебя много боевых наград? – спросила она.

На самом деле их у меня было достаточно. У меня две бронзовые медали «За отличие», и «Пурпурное сердце» – за ранение, да еще жетон – благодарность в Президентском приказе, и Солдатская медаль, и медаль «За образцовую службу», и Лента за участие в европейско-африканской ближневосточной кампании с семью звездами – по числу сражений.