Смерть правды - Митико Какутани

В целом нормальный механизм принятия политических решений, нормальный процесс сбора и анализа данных постоянно обходятся администрацией Трампа, которая почти что автоматически нарушает такого рода нормы. Многие меры представляют собой иррациональный итог своего рода «обратного проектирования»: сначала определяется, какой результат угоден Белому дому или конгрессу, а затем уже под него подбираются обоснования или реклама. Такой подход прямо противоположен научному, требующему систематического сбора данных и дальнейшей их оценки для формирования и тестирования гипотезы – этот метод вызывает у администрации явное презрение, судя по тому, что аналитики Центра по контролю и профилактике заболеваний уже получили приказ избегать выражений «научно обоснованный» и «основанный на данных». Уместно вспомнить, что в антиутопии Оруэлла «1984» отсутствует слово «наука», поскольку «эмпирический метод мышления, на котором основаны все научные достижения прошлого» отражает объективную реальность и тем самым подрывает монопольное право Большого Брата определять, что есть истина.

Объявив о намерении выйти из Парижского соглашения по климату (теперь, когда его подписала и Сирия, Соединенные Штаты остаются в гордом одиночестве, не вступая во всемирный договор), администрация Трампа выразила также намерение отказаться от Плана по чистой энергии президента Обамы и отменить запрет на шельфовое бурение. Ученые были отстранены от участия в консультационных советах при правительстве, планируется существенное сокращение исследовательских программ в области биомедицины, экологии, инженерных наук и анализа данных. Один только пример: Агентству по охране окружающей среды Белый дом намерен урезать годовой бюджет на $2,5 миллиарда, то есть более чем на 23 процента.

В апреле 2017 года Марш за науку, проведенный в Вашингтоне в знак протеста против развязанной администрацией Трампа борьбы с наукой, перерос в четыреста с лишним маршей в более чем тридцати пяти странах: участники демонстраций выражали солидарность с коллегами в США и вместе с тем озабоченность статусом науки и рационального знания в собственных странах. Принятые правительством США решения по глобальным проблемам, в том числе о выходе из соглашения по климату, произвели эффект домино по всему миру, отразившись на совместных предприятиях и научном сотрудничестве, на общих усилиях в поисках политического выхода из грозящих нашей планете кризисов.

Британские ученые озабочены тем, как Брекзит скажется на университетах и исследовательских центрах Великобритании и сохранят ли британские студенты возможность учиться в Европе. Повсюду, от Австралии до Германии и до Мексики, ученые встревожены распространяющимся трендом обесценивать науку, факты и независимую экспертизу. Врачи Латинской Америки и Африки удручены фейковыми новостями о вирусах Зика и Эбола: СМИ распространяют дезинформацию и страх.

Майк Макферрин, студент-гляциолог из Кангерлуссуака (в этом гренландском городе проживает пятьсот человек), сообщил журналу Science, что у местных жителей есть вполне конкретные причины волноваться по поводу глобального потепления, ведь подтаявший ледник только что снес местный мост. «Тех, кто громит науку, я бы сравнил с людьми, которые мчатся по шоссе, не включая фары, – сказал он. – Едем мы быстро, и многие не желают видеть, что впереди. Но мы, ученые, и есть фары».

Одно из самых пугающих свидетельств о том, как быстро «власть разума» – вера в науку, гуманизм, свободу и прогресс – сменяется ее полной противоположностью, «террором и массовыми эмоциями», оставил миру австрийский писатель Стефан Цвейг в своих мемуарах «Мир вчерашнего дня» (1942). Цвейг стал очевидцем двух мировых катастроф: Первой мировой войны и, после краткой передышки, восхождения Гитлера к власти и сползания мира во Вторую мировую войну. Цвейг писал свои мемуары, желая, чтобы в памяти будущих поколений – и, как он надеялся, в предостережение им – осталась эта повесть о двукратном самоубийстве Европы, о чудовищном «поражении разума» и «триумфе варварства».

Цвейг писал о своем детстве и юности, которые прошли в ту эпоху и в той части мира, где чудеса науки, победа над болезнями, возможность «человеческому слову за мгновение облететь земной шар», казалось, сулили неизбежное торжество прогресса, и даже такие жестокие проблемы, как бедность, «уже не казались непреодолимыми».

По воспоминаниям Цвейга, поколение его отца воспитывалось в оптимизме (не напомнит ли это некоторым читателям о надеждах, охвативших Западный мир после падения Берлинской стены?): «Они искренне полагали, что границы и разногласия между нациями и вероисповеданиями постепенно сотрутся во всеобщем человеколюбии, а стало быть, всему человечеству суждены мир и безопасность – эти высшие блага».

В юности Цвейг с друзьями долгие часы просиживал в кофейнях, обсуждая искусство и личные вопросы: «Первооткрытие именно последнего, самого нового, самого экстравагантного, необычного… было нашей страстью». И при этом высший и средний класс наслаждались ощущением полной надежности жизни: «Дом страховался от огня и ограбления, поле – от града и дождя, тело – от несчастных случаев и болезней».

Угрозу, которую представлял собой Гитлер, мало кто распознал сразу. «Те немногие писатели, кто действительно дал себе труд прочитать книгу Гитлера, иронизировали – вместо того чтобы проанализировать его программу – над витиеватостью его бумажной прозы», – пишет Цвейг. Газеты заверяли читателей, что нацистское движение вот-вот рухнет. А потом возникла новая успокоительная мысль: став канцлером, Гитлер, конечно же, «расстанется с вульгарными приемами антисемитского подстрекателя».

Грозные предзнаменования следовали одно за другим. В австрийские города у германской границы проникали группы немецкой молодежи, «они вербовали, грозили тем, кто не признавал себя их сторонником, что они за это поплатятся». И в итоге «все расселины и трещины между нациями и классами, которые с трудом замазывало время компромиссов, разверзлись и стали пропастями и безднами».

И все же «нацизм в своей бессовестной технике обмана остерегался обнаружить всю крайность своих целей, прежде чем мир попривыкнет. Они осторожно опробовали свой метод: всегда лишь одна доза, а после нее – небольшая пауза. Всего лишь одна-единственная пилюля, а затем какое-то время выжидания, не окажется ли она слишком сильной, выдержит ли совесть мира и эту дозу».

Никто не хотел расставаться с обычной жизнью, с привычками и повседневной рутиной, и люди не готовы были поверить в то, что их свободы будут у них так быстро отняты. Как может новый правитель Германии «прибегнуть к насилию в государстве, основанном на законности, где большинство в парламенте было против него и каждый гражданин государства считал свои свободу и равноправие обеспеченными торжественно принятой Конституцией»? Это безумие в двадцатом веке не может затянуться, говорили они.