Вера против фактов. Почему наука и религия несовместимы - Джерри Койн

Вы задали мне трудный вопрос: что могло бы убедить меня в наличии Замысла. Если бы я увидел, как на землю слетает ангел, чтобы учить нас добру, и я был бы убежден, поскольку другие тоже бы его видели, что я не сошел с ума, то в этом случае я должен был бы поверить в замысел. Если бы меня убедили вне всяких сомнений, что жизнь и разум каким-то неизвестным образом определяются другими, не поддающимися точному определению силами, то я должен был бы поверить. Если бы человек был сделан из бронзы и железа и никак не был бы связан ни с каким другим живым организмом, жившим когда-либо, я, возможно, должен был бы поверить. Но это я пишу очень по-детски.

Ну, может быть, не так уж и по-детски. Из письма очевидно, что Дарвин, как хороший ученый, был открыт для доказательств «Замысла», под которым он, понятно, подразумевал Бога.

Меня тоже вполне можно убедить в существовании христианского Бога. Следующий (признаюсь, путаный) сценарий в некоторой степени склонил бы меня к христианству. Представим, что в небесах появляется яркий свет и в мой кампус с неба при поддержке крылатых ангелов спускается существо в белых одеждах и сандалиях в сопровождении группы апостолов с именами, приведенными в Библии. Повсюду слышится громкая небесная музыка и трубный глас. Существо в белых одеждах называет себя Иисусом и направляется к соседней университетской больнице, где мгновенно излечивает множество серьезно больных людей, в том числе с отсутствующими конечностями. Через некоторое время Христос и сопровождающие его лица, поддерживаемые ангелами, поднимаются обратно в небо под звуки музыки и небесного хора. Небеса стремительно темнеют, вспыхивают молнии, гремит гром, – и через мгновение над нами чистое небо.

Если бы все это видели люди, если бы это удалось снять на видео и если бы исцеления были необъяснимыми, но в то же время их факт подтвердили бы несколько врачей, – и наконец, если бы все эти явления и сущности соответствовали христианской теологии, – вот тогда я начал бы серьезно думать об истинности христианства. Очень может быть, мы обошлись бы и без показаний свидетелей. Если, как предлагал Саган, в Новом Завете содержалась бы недвусмысленная информация о ДНК, эволюции, квантовой механике или других научных феноменах – информация, которой просто не могли владеть его авторы, – было бы трудно не принять гипотезу некоторого божественного вдохновения.

Возможно, другие ученые назвали бы меня излишне доверчивым. Мой сценарий с визитом Иисуса в принципе мог бы оказаться гигантским розыгрышем, устроенным инопланетными пришельцами, которые владеют соответствующими технологиями и способны срежиссировать подобное представление. (Забавно, но те, кто выдвигает подобные аргументы, никогда не доводят их до логического конца – до того, что вся жизнь на Земле может оказаться просто матрицеподобной компьютерной симуляцией в руках инопланетян.) В конце концов, третий закон фантаста Артура Кларка гласит: «Любая достаточно продвинутая технология неотличима от магии». Но я считаю, что слово «магия» здесь можно спокойно заменить на «Бог». Именно поэтому мое приятие Бога в любом случае было бы условным – подлежащим пересмотру позже, если появится какое-то естественное объяснение. Чрезвычайные заявления требуют чрезвычайных доказательств, но нельзя утверждать, что такие доказательства невозможны.

А теперь перевернем вопрос: спросите религиозных людей, какие доказательства могли бы заставить их отказаться от своей веры. Некоторые, конечно, дадут вразумительное объяснение, но много чаще вы будете слышать ответ Карла Гиберсона, процитированный в предыдущей главе: никакие данные не способны разрушить его веру в Бога. Он даже привел несколько причин для такой позиции – причин, которые христиане признают не часто: