Добро пожаловать в Пхеньян! - Трэвис Джеппсен

Уже стало темно, время ужина. Мы едем по улицам вечернего города, абсолютно не представляя, куда направляемся, а корейцы нам об этом не говорят.

Хва едет по тихой и узкой улочке вдоль реки Потхонган. Вокруг никого в такой слишком душный вечер для свиданий на улице. Мы пробираемся по узкой аллее. Хва выключает фары. Сидя на передних сиденьях, Мин и Ро нервно оглядываются. В конце аллеи находится бар, который, скорее всего, забит народом, но снаружи – ни души. Военный, сидящий в будке охраны перед жилой многоэтажкой, задремал. Одинокий фонарь вспыхнул и погас, оставив нас в кромешной тьме.

Время для негласного полицейского наблюдения за происходящим. Мин берет свой телефон и что-то говорит. Из темноты выныривает незнакомый человек. Мин выскакивает из нашей машины ему навстречу. Он передает ей сумку. Мин возвращается в машину, а парень остается снаружи, болтаясь в темноте взад и вперед. Ро нервно оглядывается, пока Мин достает из сумки какой-то предмет. Это планшет «Самчжиён»^[37] местного производства. Она включает его и пролистывает экран. «Вот черт», – говорит она по-английски. Нужного приложения в нем нет.

Мин выскакивает наружу и отдает сумку. Мы уезжаем.

«Это мой брат», – говорит она, когда мы уже на достаточно большом расстоянии.

* * *

«Они просто коллекционируют всякую дрянь, – разглагольствует Александр. – Вот смотри: у меня есть эта дурацкая медаль, говорящая о том, что я хороший рабочий. Что я представляю ценность. И знаешь что? Если я буду упорно трудиться, говорить правильные вещи нужным людям, в следующем месяце они дадут мне еще более идиотскую медаль».

Время уже за полночь, мы курим на балконе моего номера, вглядываясь в темноту ночного города под нами. Все эти улицы западной части Пхеньяна с редкими светящимися фонарями, большинство из которых гаснет после определенного часа, выглядят как обветшалое одеяло. Каждый раз, когда где-то внизу проезжает машина, возникает вопрос, кто и куда может ехать в столь поздний час. Должно быть специальное разрешение, лицензия, чтобы ездить на автомобиле ночью.

«Мин – яркий пример, – продолжает Александр. – Когда ты спросил, является ли она членом Трудовой партии Кореи, она запнулась: „Нет… но я в Социалистическом союзе молодежи!“ – и при этом указала на свой золотой значок с портретом Ким Ир Сена. Вот как это тут устроено. Золото на значке, который указывает на полученные поощрения, на приобретенный статус, на оказанную честь. Тебя одаривают ерундой. Это придает тебе чувство – нет, не принадлежности – сопричастности. „Да, я – часть этой системы, я встроен в нее, я играю свою роль и за это меня награждают. А в следующий раз я получу что-то более значимое. Часы. Автомобиль“. Вот так вот. Все эти полковники со своими наградными „ролексами“. Медали, значки, ордена, знаки отличия, которыми увешена их униформ. Это всё то, чем я являюсь: вещью, которую можно подержать в ладони, которую можно демонстрировать. В конце концов ты достигаешь такого уровня, что можешь позволить себе снять все эти небольшие знаки твоих заслуг. Ты переходишь в новое состояние. Ты на деле становишься КЕМ-ТО. Человеком с капиталом за душой. Которому остальные люди что-то должны. Ты становишься их господином.

Вот это всё и приводит систему в движение, и поддерживает ее. И это всё – фальшивое. Фальшивый почет. Потому что это барахло, эти побрякушки на деле не значат ничего. Один неверный шаг – и ты теряешь всё. В этом и заключается их двойное назначение: их наличие у тебя означает угрозу того, что тебя могут их лишить. Они вроде как тут, у тебя, в твоих руках, приколоты к отвороту твоего костюма, твоей униформы. На самом деле они постоянно напоминают тебе, что всё, что тебе до этого дали, могут в одночасье забрать, а вместе с ними, запросто, и твою жизнь».

* * *

Где бы в мире я ни находился, летними ночами я люблю оставлять окна открытыми и засыпать под звуки ночных улиц. Это приводит меня в состояние приятного волнения: смесь языков, на которых говорят в толпе, горячая уличная еда, издающая характерное шипение, звук проезжающих автомобилей – все эти тайные и загадочные атрибуты ночи. Мне хочется оставаться частью всего этого, всей звуковой панорамы города, даже когда я постепенно уплываю куда-то на волнах эфира. Хутоны Пекина, во дворах которых жарят мясо до трех часов утра, не обращая внимания на позывы ко сну. Старая Гавана с отголосками музыки, доносящимися с Малекона…

Но в Пхеньяне становится мертвенно тихо с приходом темноты. Даже в гостинице Сосан на самоубийственной высоте двадцать восьмого этажа мы окружены небытием. Да, снаружи есть деревья, никогда не используемая площадка для гольфа. Пустующие футбольные поля и стадионы спортивного района. Поблизости нет жилых кварталов. Даже там, где они есть, невозможно увидеть скопления ночных прохожих, которых мучает бессонница. Это запрещено законом, но и без того почти каждый падает в истощении после восьмичасового рабочего дня и восьми часов изучения того, что когда-то Ким Ир Сен обрисовал как идеальный социалистический день. Люди засыпают, оставляя за собой жутковатую тишину, холодящую душу глубиной своей всепроникающей вездесущности.