Когда мы перестали понимать мир - Бенхамин Лабатут

Так что теперь мой знакомый разводит свой сад, ухаживает за ним, работает на участках у соседей. Насколько мне известно, друзей у него нет, соседи считают его белой вороной, а мне нравится думать, что мы с ним всё-таки друзья, потому что иногда он оставляет возле моего дома ведро с компостом, в подарок для моих растений. Самое старое дерево у меня – лимон с густо переплетенными ветвями. Недавно ночной садовник спросил, знаю ли я, как умирают цитрусовые. Когда дерево старится, если ему удалось пережить засухи, болезни и бесчисленные атаки грибов и паразитов, оно начинает обильно плодоносить. В конце жизненного цикла дерево дарит последний богатый урожай лимонов. Наступает последняя весна, и цветы распускаются огромными гроздьями, наполняя воздух такой дурманящей сладостью, что в горле першит и зудит в носу за два квартала до дерева. Плоды созревают одновременно, и ветки ломаются под их тяжестью, а через пару недель земля под деревом покрывается гнилыми лимонами. Странно, сказал он, видеть такое изобилие перед самой смертью. То же происходит и в мире животных: лосось спаривается, пока не умрет; тысячи миллионов сельдей окрашивают воды Тихого океана в белый – этот след из икры растягивается на сотни километров. Однако деревья – не животные, а буйство плодовитости – свойство не растений, а скорее излишества нашего вида, который бесконтрольно растет во все стороны. Я спросил, сколько проживет мое лимонное дерево. Кто его знает, ответил он. Можно, конечно, срубить его и посчитать кольца, но кто же до такого додумается?