Суперденьги: Поучительная история об инвестировании и рыночных пузырях - Адам Смит

Коллекция вин может представлять не меньшую ценность, чем коллекция марок, или столового серебра, или чего угодно еще. Тот, кто интересуется винами, обзаводится не просто коллекционным товаром, который со временем растет в цене, но вдобавок таким, который просто невозможно найти на рынке. Все эти вина уже куплены, а многие из них и выпиты — так что их не найти ни за какую цену. С карандашом в руке я внимательно слушал своего собеседника. Я приготовился услышать от него о трех ящиках такого-то вина, о ящике особо редкого такого-то и так далее.

— У меня четыре бутылки La Tâche шестьдесят второго года, — сказал он.

— Четыре ящика La Tâche, — повторил я. — Очень хорошо. И что вы за них хотите?

— Не четыре ящика, — сказал он. — Четыре бутылки. Я хочу $30 за бутылку. Она того стоит.

— Дальше, — сказал я.

— У меня три бутылки Chambertin-Clos de Bèze шестьдесят четвертого года.

Я начал мрачнеть.

— Расскажите мне о ящиках, — сказал я.

— Вина ящиками у меня нет, — сказал он. — Конечно, я могу поставить двенадцать бутылок в один ящик. Будет такой сборный.

Он прочитал мне весь список. Великолепные вина, подбиравшиеся в течение нескольких лет тщательно и со вкусом. Но по паре-тройке бутылок.

— Послушайте, — сказал я. — Это прекрасная коллекция. Но даже если оценить ее по максимуму, весь ваш подвал стоит примерно шесть сотен.

— Шестьсот пятьдесят — и все вино ваше, — сказал он.

— Не может быть, чтобы вы были разорены до такой степени, — сказал я. — В Техасе человек может потерять все, кроме своего дома и лошади. Должны же быть какие-то законы и в наших краях насчет того, что человек не может потерять последние двадцать бутылок вина.

— Я в долгах, — сказал он. — Так вас интересует предложение или нет? У меня ведь могут быть и другие покупатели.

— Если бы я разорился до последнего цента, — сказал я, — и они наложили бы лапу на вино, я спустился бы в подвал, открыл все бутылки и закатил такой праздник, о котором вспоминали бы еще полсотни лет.

На деле я предложил вот что. Я сказал, что привезу большой круг сыра «бри», свежего французского хлеба и штопор. Потом мы пригласим группу компанейских ребят, возьмем с них деньги за вход и проводим остатки его состояния с должными почестями.

Конечно, из этого ничего не вышло. Объявился покупатель, который предложил более значительную сумму — кажется, $730 — и все бутылки коллекционера уплыли от него одна за другой.

— И чем же ты занимаешься целый день?

Этот вопрос был обращен к Дэну, который раньше управлял счетами институциональных клиентов и фондом в одной из ведущих брокерских фирм. Биография Дэна была безукоризненной: Принстон, затем Гарвардская школа бизнеса. В последней фирме он проработал семь лет, а к приходу Большого медведя ему еще не исполнилось и сорока. Его портфели были весьма волатильными — и это сказано довольно мягко. Некоторые из них ранее демонстрировали великолепные результаты, но за волатильность ему пришлось дорого заплатить в условиях нынешнего рынка. Его личный портфель говорил о том, что хозяин — настоящий игрок: акции редко приносили результат без кредитного плеча (т. е. прибыли не росли с достаточной скоростью, если он не занимал денег и не покупал еще больше акций). Он обычно играл на рынке опционов и иногда на товарном рынке. И, хотя Дэн был партнером, т. е. пайщиком своей фирмы, было решено — «по взаимному согласию», как он выразился, — что ему следует уйти.

— Сначала было просто здорово, — сказал он. — Раньше я отсутствовал на работе только во время отпуска, чтобы провести хоть несколько дней с детьми, и так далее. Теперь я каждый день забираю их из школы, помогаю делать покупки. Я решил, что сейчас, когда Уолл-стрит проходит через период конвульсий и судорог, мне не стоит искать себе работу. New York Times я читаю каждый день. В смысле — действительно читаю. Раньше я проводил с газетой от силы десять минут. А теперь могу спокойно читать целых три часа. Я вообще-то не распространяюсь о том, что ушел с работы, — вряд ли это поможет моей репутации. На дворе стояло лето, и я каждый день ездил с детьми в парк. Лето — пора отпусков, а люди не знают, когда у тебя отпуск: в июне, июле или августе. Так что все думали, что я просто в отпуске.

Дэн умолк и через минуту продолжил свой рассказ.

— Я сходил на пару интервью, но было ясно, что устраиваться работу в тот момент неразумно. Не знаю, получил бы я работу или нет, но думаю, у меня были хорошие шансы. Но требовался переезд. Один работодатель хотел, чтобы я переехал в Хартфорд, другой — в Торонто. Я к этому не был готов. И начал задумываться: а чем вообще мне хочется заниматься до конца жизни? Может быть, с меня хватит этой финансовой суеты? Может, мне стоит попробовать себя на госслужбе? Но осенью… Осенью стало сложнее. Дети вернулись в школу, так что торчать в парке я уже не мог. Я сходил еще на пару интервью, но без особой надежды.

Я поинтересовался у Дэна, на что же он жил все это время. Он сказал, что постепенно распродал свои акции, а потом продал и свою долю в фирме, где до этого работал. Попробовал раз-другой сыграть на бирже.

Я спросил жену Дэна, нравится ли ей, что ее муж постоянно дома.

— Сначала мне это очень нравилось, — сказала она. — Да нет, не только в начале. Если твой муж работал как вол и был в постоянных разъездах, то, конечно, приятно, когда он дома во время ланча, когда он помогает с покупками, когда занимается с детьми. Но время от времени он падал духом, и тогда с ним надо было вести себя осторожно. У него случались приступы и депрессии, и гнева. Кстати, никогда не спорьте с ним насчет New York Times. Он знает каждый номер газеты наизусть.

В конце концов — а точнее, через 16 месяцев после того, как Дэн расстался со своей фирмой, — он устроился финансовым консультантом в какое-то правительственное агентство. Он решил, что на Уолл-стрит никогда не вернется.

— Там все вертится вокруг одного, — сказал он. — Заработать деньги. Много. А я хотел заработать больше остальных — кучу денег. А зачем человеку столько? Ради чего эта суета?

Как я уже говорил, некоторые брокеры умудрились упасть ниже нуля. С их клиентами такое могло произойти лишь в том случае, если бы они заняли денег больше, чем официально разрешено. Так вот, с брокерами все было очень просто. Джентльмен шел работать на фирму с мечтой о золотом яблочке, т. е. о получении с годами места партнера. Он работал до ночи, водил иногородних клиентов на хоккейные матчи, приводил фирме все новых и новых клиентов — в общем, делал все, чтобы стать партнером. Потом в один прекрасный день партнеры подходили к нему и говорили: «Родни, ты молодчага, ты добился своего, теперь каждое утро в 11.00 тебе будут подавать свежий апельсиновый сок на серебряном подносе».

Далее запускается определенный механизм. Если фирма стоит $10 млн, а они решили предоставить Родни долю в 1 %, то он должен внести $100 000. После этого он сможет начать работу над увеличением своей доли в товариществе. Конечно, если у него нет этой сотни тысяч, то старшие партнеры деньги ему одолжат. Своего рода дополнительная льгота.