Приключения английского языка - Мелвин Брэгг

Язык оккупированного населения больше не принимался в расчет. Но этот язык будто сам по себе являлся движением сопротивления; он не только оставался средством общения, но и развивался, несмотря на железную руку норманнов, подавлявших и отталкивавших его от языка принятия решений, законов, речи придворных и священнослужителей. Любопытно, что в качестве «свидетеля» по этому «делу» можно «привлечь» грамматику (обычно редко кто приветствует такое обращение, однако в данном случае грамматика может представить полезные «улики»). Если она меняется, справляясь с новыми задачами, и если внутренний двигатель языка все еще в состоянии меняться и приспосабливаться сам по себе, несмотря на воздействие нового господствующего языка, то это прекрасное свидетельство того, что язык жив, хотя и на осадном положении.

Доктор Кэти Лоу отмечает, что, когда в X веке датчане и ведомые Уэссексом англичане начали торговать по всему Данелагу, взаимодействие двух чуждых друг другу языков привело к изменениям, оказавшим значительное влияние на то, как они говорили тогда и как говорим теперь мы. Она приводит в пример предложение Se cyning geaf blancan his gumum («Король дал лошадей своим солдатам»).

В этом предложении нет современного предлога to, означающего «кому» (солдатам): все построено на окончаниях слов; -um на конце gumum говорит о том, что существительное guma употреблено во множественном числе и является в предложении косвенным дополнением (по существу, -um здесь то же, что и предлог to). Множественное число для лошадей образовано с помощью -an, так что blancan – это лошади (точнее, лошадей). Проблема заключалась в том, что в процессе взаимодействия этих языков окончания стали восприниматься менее отчетливо. Так, вместо gumum (солдатам) могло получиться guman, как в простом множественном числе, а вместо his blancan (лошадей) – his blancum (лошадям). В итоге даже такое простое предложение могло звучать так: «Король дал своим лошадям солдат». Разумеется, чем сложнее смысл, тем больше недопонимания. С этой и другими задачами справились подоспевшие на помощь предлоги.

Примечательно, что в XII веке этот процесс все еще продолжался. Стремление к ясности не угасало, особенно на Севере. В древнеанглийском на множественное число можно было указать различными способами. Примерно в это время все больше форм множественного числа образовывалось с помощью -s, как в случае с древнеанглийскими существительными. Например, naman (имена) преобразовалось в nam-es, names. Предлоги to, by, from (к, у, от) и другие все чаще выполняли функции прежних окончаний, а порядок слов становился более строго фиксированным. На смену длинному ряду слов, используемых в качестве определенного артикля, приходит the.

Итак, несмотря на статус официально не признаваемого языка и утраченную связь с письменным наследием, язык продолжал меняться. Он не только оказывал сопротивление языку-завоевателю, но и поглощал его, производя отбор и одновременно излечивая себя, словно покинутое раненое животное, в надежде на возможность рано или поздно возродиться.

В 1154 году этой надежде, казалось, не суждено было сбыться. В пророческих хрониках Питерборо за 1154 год отмечалось, что тот год дал англичанам нового короля, графа Генриха II Анжуйского, внука Вильгельма Завоевателя и первого короля из династии Плантагенетов. Он был человеком образованным, свободно владел латынью и французским, но не английским. Его супругой стала Алиенора Аквитанская, дочь Вильгельма X, герцога Аквитании.

Генрих II был коронован в Вестминстере на пышной церемонии, ознаменовавшей приход на английскую сцену новой «французской» моды. Шелковое облачение священнослужителей превосходило по стоимости все, что когда-либо видели в Англии. Король с королевой и знать были разодеты в шелк и парчу. Предполагалось, что такая роскошь подобала торжественности события, отражавшего масштаб завоеванной территории и ее богатств. В каком-то смысле так оно и было, что угрожало всему английскому, пожалуй, не меньше, чем тяжелая кавалерия, жадно пожинавшая обильные плоды победы, одержанной в 1066 году.

Генрих II унаследовал земли Вильгельма Завоевателя в Англии и северной Франции. Алиенора, самая богатая наследница западного мира, принесла в приданое владения, находившиеся на территории нынешней Франции, от реки Луары до Пиренеев и от Роны до Атлантики, и превышавшие по размеру домен французского короля. В результате возникло огромное королевство, значительную часть которого составляли франкоязычные земли по другую сторону Ла-Манша. Королевство расширялось, и английские земли и язык составляли самую незначительную его часть. Французский же язык и латынь все больше укреплялись как языки власти, двора и новой культуры.

Но даже это знаменательное событие, когда, казалось, английский язык отошел еще дальше в тень, показало, что язык все еще жив и что есть надежда. Отмечалось, что во время королевской процессии в Лондоне люди кричали Wes hal! и Vivat Rex – пожелания долгой жизни королю и королеве на древнеанглийском и латыни. На улицах английский язык был жив.

Генрих и Алиенора привнесли еще больше новых слов. Первые сто лет после Норманнского завоевания большинство заимствованных слов приходило из Нормандии и Пикардии, а во времена правления Генриха II (1154–1189) в государственную речь внесли свой вклад другие диалекты, в частности центральный французский, или франсийский. Так, слова норманнского французского catch, real, reward, wage, warden и warrant уживались с франсийскими chase, royal, regard, gauge, guardian и guarantee (все слова приведены в современном английском написании).

Пожалуй, еще большее значение, чем новые слова, имели занесенные с этими словами идеи. Именно это случается время от времени: новые слова насаждают новые понятия. Вот и теперь при дворе укреплялись новые понятия, зародившиеся по ту сторону Ла-Манша. Выражали их новые слова, такие как courtesy (cortesie, этикет), honour (honor, честь), damsels (damesieles, барышни), tournament (torneiement, турнир). Лексика «рыцарства» и «куртуазной любви» вызвала в Англии сильнейший культурный шок со времен просветительской деятельности Альфреда. Однако Альфред действовал во имя Бога и единства, а двор Генриха и Алиеноры – ради культуры и удовольствия.

Алиенору считали самой образованной женщиной Европы. Она попыталась изменить эстетику и душевный настрой этой отдаленной островной заставы, оккупированной, раздробленной и обреченной, и именно она покровительствовала поэтам и трубадурам, чьи стихи и песни создали романтический образ Средневековья как эпохи рыцарства – восхитительный вымысел, имеющий мало общего с реальностью за пределами искусно иллюстрированных и орнаментированных страниц средневековой литературы.

Как бы то ни было, новые идеи проникли в Англию и освоились в ней, прокладывая себе путь через культуру на протяжении, по меньшей мере, семи последующих столетий, пока благородный рыцарь не превратился в джентльмена. До приезда в Англию Алиеноры слово chevalerie было связано с лошадью и означало всего лишь cavalry (кавалерия, конница). Битва при Гастингсе была выиграна именно благодаря неукротимости конных воинов, и с тех пор многие англичане усматривали в норманнской chevalerie нечто вроде бандитов и головорезов верхом на лошадях.