Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы - Чарльз Маккей

Войско Готфрида Бульонского шло через Венгрию, соблюдая строжайшую дисциплину. Подойдя к Визельбургу, он обнаружил лежащие по всей округе искромсанные тела убийц евреев и потребовал от короля Венгрии объяснить, почему его подданные напали на них. Последний подробно рассказал о зверствах, которые те учиняли, и столь аргументированно доказал Готфриду, что венгры действовали исключительно из соображений самообороны, что этот великодушный вождь счел данное объяснение удовлетворительным и проследовал дальше, не напав на венгров и не подвергнувшись нападению с их стороны. По прибытии в Филиппополь^[360] он впервые узнал о заключении в тюрьму графа Вермандуа. Он немедленно отправил гонцов к императору, потребовав освободить графа и пригрозив в случае отказа опустошить страну огнем и мечом. Пробыв один день в Филиппополе, он выступил в направлении Адрианополя^[361], где был встречен своими гонцами, сообщившими, что император отказался выполнить его требование. Готфрид, храбрейший и решительнейший из лидеров крестового похода, был человеком, не уклоняющимся от исполнения своих обещаний, и страна была отдана крестоносцам на разграбление. Тут Алексей сделал еще одну большую ошибку. Как только ему стало известно, что предводитель крестоносцев не относится к тем, кто бросается пустыми угрозами, он согласился освободить узника. Поступив несправедливо в первый раз, он повел себя трусливо во второй и научил на свою беду врагов (каковыми крестоносцам теперь приходилось себя считать) тому, что, имея с ним дело, им следует полагаться не на его справедливость, а только на его страх. Годфрид несколько недель простоял лагерем в окрестностях Константинополя, доставив немало беспокойства Алексею, который любыми средствами пытался вырвать у него феодальную присягу, которую ранее получил от Вермандуа. Иногда он действовал так, будто находился с крестоносцами в состоянии войны, и посылал против них войска. Порой он отказывался снабжать их провизией и приказывал не пускать их на рынки, а порой, словно являясь воплощением миролюбия и доброй воли, слал Готфриду дорогие подарки. Наконец честного и прямолинейного крестоносца так утомило показное добродушие императора и настолько измучило его вероломство, что, дав волю своему гневу, он отдал окрестности Константинополя своим солдатам на разграбление. Шесть дней полыхавшие крестьянские дома наполняли Алексея ужасом; но, как и предчувствовал Готфрид, эти костры в конце концов убедили его в ошибочности избранной им тактики. Боясь, что следующим объектом нападения будет непосредственно Константинополь, император отправил к Готфриду гонцов, чтобы попросить о личной встрече и сообщить о своей готовности в доказательство добрых намерений отдать заложником собственного сына. Готфрид согласился встретиться с ним и – то ли затем, чтобы положить конец бессмысленной вражде, то ли в силу каких-то иных причин – принес Алексею вассальную присягу. После этого он был осыпан почестями и в соответствии с удивительным обычаем той эпохи подвергся церемонии «почетного усыновления» императором. Готфрид и его младший брат Балдуин вели себя по такому случаю с должной учтивостью, но им было не под силу обуздать дерзость своих соратников, не желавших вступать ни в какие союзы с человеком, в лицемерии которого они уже неоднократно убеждались. Один из военачальников, граф Роберт Парижский, дошел до того, что уселся на монарший трон, нанеся Алексею оскорбление, которое вызвало у того лишь презрительную ухмылку, но отнюдь не добавило ему доверия ко все прибывавшему крестоносному ополчению. Несмотря на присущее императору вероломство, невозможно отнестись к нему без сострадания, ибо на тот момент его жизнь была одной непрерывной чередой унижений со стороны самонадеянных крестоносцев и не вполне беспочвенных страхов перед злом, которое они могли бы ему причинить, если бы какое-нибудь неблагоприятное обстоятельство натолкнуло их на мысль захватить его империю. Его дочь Анна Комнина с сочувствием отзывается о том, как он тогда жил, и один ученый немец в одном из недавно опубликованных трудов^[362] повествует об этом, ссылаясь на записи принцессы, следующим образом:

«Чтобы ничем не обидеть крестоносцев, Алексей исполнял все их прихоти и (зачастую) бессмысленные просьбы, даже если это требовало от него значительных физических усилий, в то время, когда он страдал тяжелой формой подагры, которая в конечном счете свела его в могилу. Ни один пожелавший встретиться с ним крестоносец не получал отказа, и он с величайшим терпением выслушивал нудные и велеречивые разглагольствования, которыми они в силу своей болтливости или фанатизма постоянно ему докучали. Император стоически выносил неподобающие и высокомерные выражения, которые они позволяли себе в его адрес, и строго отчитывал тех своих сановников, которые пытались защитить его достоинство от грубых нападок, ибо панически боялся малейших разногласий, видя в них потенциальный источник более масштабных зол. Хотя иноземные графы зачастую являлись к Алексею со свитой, совершенно несовместимой как с их, так и с его титулом, – иногда с целым отрядом рыцарей, полностью заполнявшим монаршие покои, – император не выказывал ни малейшего раздражения. Он принимал их в любое время; чтобы выслушать их пожелания и требования, он нередко садился на трон на рассвете, и вечерние сумерки заставали его на том же месте. Очень часто у него не оставалось времени на еду. Он не мог как следует отдохнуть много ночей подряд, будучи вынужденным довольствоваться беспокойным сном на троне, положив голову на руки. И даже эта дрема непрестанно прерывалась появлением все новых бесцеремонных рыцарей. Когда все придворные, изнуренные дневными заботами и ночными бдениями, не могли больше стоять на ногах и падали от усталости кто на скамьи, а кто на пол, Алексей по-прежнему собирался с силами и с кажущимся вниманием слушал утомительную болтовню латинян^[363], дабы у тех не было никакой причины для недовольства. Как же мог Алексей, пребывая в состоянии страха и тревоги, вести себя с достоинством, подобающим императору?»

Алексей, однако, должен был в значительной мере винить самого себя в тех унижениях, что выпали на его долю: из-за его неискренности крестоносцы не доверяли ему настолько, что с течением времени расхожей фразой стало утверждение, что император Алексей и греки являются более ожесточенными врагами западных христиан, чем турки и сарацины^[364]. Нет нужды описывать в данной главе, претендующей на статус истории не столько крестовых походов, сколько безумства Европы, население которой в них отправлялось, различные акты подкупа и шантажа, умасливания и враждебности, с помощью которых Алексей ухитрился по мере прибытия в Византию вождей крестоносных армий вынудить их всех стать к нему в ленную зависимость. Так или иначе он добился от каждого из них желанной присяги, принесение которой отнюдь не являлось гарантией ее выполнения, после чего им было дозволено проследовать в Малую Азию. Лишь один предводитель – Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузский, так и не признал византийского императора своим сюзереном^[365].