Динка - Валентина Осеева

– Шарманщик?! – не понимая, переспрашивает Ленька.

Динка кивает головой:

– Я целый день пела... Мы все ходили, ходили... У меня уже... весь голос... вышел... Нам денежки давали... в шапку... много... Я хотела тебе... а он... не дал! – безутешно плача, рассказывает она.

– Денег не дал? Ну, погоди, старая чума! Я с него душу вытрясу! – грозит кулаком Ленька.

– Не-ет, – тоскливо тянет Динка, – с него нельзя... душу... он старый...

– Так что ж, что он старый? По мне, хоть столетка! – гневно вскидывает головой Ленька.

– Старых... нельзя... обижать... – безнадежно плачет Динка.

– А что же, цацкаться с ними? – кричит Ленька.

– Цацкаться... – тянет Динка.

– Ну нет! – сжимая зубы, говорит Ленька. – Я с него спрошу... Не денег спрошу, а вот за этот рев твой... Пойдем сейчас! Вставай! Я ему, гадюке, не спущу! – снова закипает гневом Ленька. – Вставай, говорю!

– Я не могу... у меня ножки болят. Я ничего не ела... с утра... – еще горше плачет Динка.

– С утра ушла? И до сих пор шаталась? Ума у тебя нет! – пугается Ленька и, присев на корточки, гладит девочку по голове. – Ну ладно! Молчи! Я тебе яблоко дам, хлебца! Чаю скипячу! Дойдешь до утеса-то?

– Дойду...

– Ну, держись за меня! А то давай на закорках понесу! – предлагает Ленька.

– На каких закорках?

– Ну, на спине, что ли... Понесть?

– Не-ет... я сама пойду! – ухватившись за его руку, подымается Динка.

Ленька бережно ведет ее по тропинке, раздвигая кусты и бешено ругаясь:

– Я ему покажу, старой чуме! Он у меня раньше время в могилу вскочит!

Динка вспоминает дрожащие пальцы старика, перебирающие сухие корки:

– Не надо, Лень... Он и так... чуть... не умер...

– Чуть не умер? А денежки взял! И до слез тебя довел!.. Хитер старик! Это надо только подумать – по всем дачам девчонку протаскал!

– Я сама... таскалась... и он тоже... таскался... с шарманкой... – уточняет Динка.

Они подходят к доске, перекинутой с обрыва на утес, и Ленька пугается:

– Не перейдешь ты! Сиди лучше здесь. Я тебе яблоко сейчас принесу!

– И хлеба... – просит Динка, покорно усаживаясь на обрыве.

– Все, все принесу! Только сиди тут! Не ходи, слышь? Я сейчас! – кричит Ленька, перебегая по доске на утес и скрываясь за камнем.

Динка, согнувшись и прерывисто вздыхая, смотрит ему вслед... Ленька появляется с корзиной в руке. Из корзины свисают рукава дареного пиджака и торчат ободки грязных тарелок.

– Вот, все тебе принес! На яблоко! И хлеб вот ешь... Сахар еще! Ну, ешь, а я тебе новости свои расскажу!

Динка жадно грызет яблоко, прикусывая сахар и заедая хлебом. Распухшие от слез глаза ее начинают блестеть, и только изредка, прерывисто вздыхая, она вспоминает свою обиду.

А Ленька рассказывает ей про свои заработки, про Федькину рыбу, про похлебку и чаепитие у Степана и, заканчивая свой рассказ, просит:

– А теперь закрой глаза... Сейчас увидишь, какой подарок на мне!

Динка, прожевывая хлеб, закрывает глаза, и Ленька быстро облачается в дареный пиджак.

– Теперь гляди! – гордо говорит он, представая перед удивленной Динкой в своей необъятной одежде. – Спереди гляди и сзади гляди, – поворачиваясь, говорит он. – А теперь вот! Изнутри карман, и с боков по карману! Видала?

– Видала. А это Степан сам тебе сшил? – спрашивает Динка.

– Да нет! Это с него пиджак. Он свой мне подарил, понимаешь?

Динка кивает головой.

– Я еще с самого роду не видала таких пинжаков! – говорит она, удивляясь ширине и длине Ленькиной обновы.

– Ну вот! – радуется Ленька и, опускаясь рядом на корточки, таинственно шепчет: – А еще что покажу, так ахнешь! – Он разжимает кулак и показывает Динке новенький блестящий полтинник.

– Это рубль, Лень? – спрашивает Динка и несмело дотрагивается пальцем до блестящего кружочка.

– Не рубль, а полтинник! Серебряный! На! Поиграй! А хочешь – и совсем возьми! – великодушно предлагает он, жертвуя мечтой о лодке.

– Нет, – ежится Динка, и на глаза ее снова набегают слезы. – Я больше не люблю денег, Лень. Из-за денег плачут, – тихо вздыхает она и, подперев рукой щеку, с горькой обидой рассказывает Леньке весь свой трудный, тяжелый день.

– Мне много давали, а он все взял себе, – жалуется она.

– Ясно – себе. Ведь это если бы ты с ребятами пошла, так те по-честному делятся. А на взрослых какая надежда? Еще если политический, так тот чужого гроша не возьмет, скорей свое отдаст. А у шарманщика какая политика? Одна труха... – серьезно объясняет Ленька.

Динка возвращается домой, когда сумерки уже окутывают сад и беспокойство в доме переходит в отчаяние.

– Ди-на! Ди-на! – слышен неподалеку голос Кости.

– Диночка! Диночка! – перекликается с ним дрожащий голос Мышки.

– Лень! Выкопай мое платье под забором, где флажок, – притаившись в кустах, шепчет Динка.

Ленька выкапывает платье и прячет в ямку рваные отрепья ее нищенского наряда.

– Скорей! – шепчет он, скрываясь за деревьями. – Костя идет!

Девочка наскоро застегивает платье и, еле передвигая ноги, выходит из своего укрытия.

Костя бежит к ней, поднимает ее на руки.

– Где ты была? – с радостью и испугом спрашивает он.

– Я заблудилась... – бормочет Динка и, склонив на его плечо голову, закрывает глаза.

Костя осторожно несет ее в дом; обрадованная Мышка бежит за ним, поддерживая свесившиеся ноги сестры и гладя ее платье.

В доме открыты все двери; везде пустота и беспорядок...

Костя бережно кладет Динку на кровать.

– Она заснула, – шепотом говорит он Мышке и, словно боясь, чтобы девочка снова не исчезла, строго приказывает: – Посторожи тут, а я поищу маму!

Мышка в тревоге наклоняется над спящей сестрой.

– Ма-ри-на! Ау-у! Катя! Али-на! – выбежав за калитку, кричит Костя.

С берега Волги торопливо поднимается по тропинке Никич.

– Нашлась? – с одышкой спрашивает он.

– Нашлась! – радостно кивает Костя, и Никич бежит обратно, туда, где на берегу реки, расспрашивая всех встречных про девочку в беленьком платьице с голубыми горошинками, мечутся Марина и Катя.

От пристани, запыхавшись, торопится Лина; косынка ее сбилась набок, глаза заплаканы.

– Нашлась! Нашлась! – машет ей Костя. И уже три голоса, разбегаясь вокруг маленькой дачи, сливаются в один радостный крик: