Мусорщик - Дарья Вильке

За дверью шебуршали и переговаривались. Кто-то сказал – Мусорщик это точно услышал – «полиция», и у Мусорщика дернулось плечо, будто его вдруг задела пролетающая мимо птица, неожиданно и неприятно.

Можно было бы посмотреть в глазок, но тогда они уверятся в том, что я дома. Мусорщик стоял, обняв дверь, пахнущую орехом и горькой ванилью, – и вдруг они снова постучали. И Мусорщику показалось, что они стукнули куда-то ему в грудь, и дрожь старой двери рикошетом отозвалась где-то в самой середине сердца.

– Полиция! – выкрикнули громко и нетерпеливо. А потом, помолчав и подумав – Откройте!

Мусорщик понял – придется открывать. Все равно придется. За дверью стало вдруг тихо – они перестали шебуршиться и переговариваться, словно почувствовали, что он сейчас откроет.

И тишина за дверью вдруг представилась ему совсем черной и вязкой, тягучей, как липовый мед, и глубокой, словно старый заброшенный колодец.

Мусорщику представлялось, как тишина становится все глубже и гуще, как она медленно меняется, превращаясь в его страхи, как у нее вырастают руки и ноги, и цепкие пальцы, и сумрачные глаза появляются в стылых тенях под бровями – и от этого вдруг разом пересохло в горле, а спина стала такой липкой, что пижама приклеилась к ней парусом, лишенным ветра.

Мокрой и какой-то чужой рукой Мусорщик повернул в замке ключ, который всегда торчал в двери – на всякий случай. Нажал на дверную ручку, которая свежевыловленным карасем норовила выскользнуть, – и распахнул дверь.

За дверью не было темноты – а были два молоденьких полицейских и непонятный тип. Мусорщику он сразу же не понравился: заросший щетиной, неизвестно отчего веселый и очень говорливый – это Мусорщик тоже понял сразу.

У чужого были густые кустистые брови, взгляд исподлобья и веснушчатый нос, будто солнце только его и усмотрело на веселом лице.

– На подселение, – деловито буркнул долговязый полицейский и сунул Мусорщику официальную бумагу с гербами и печатями.

Второй полицейский дулся. Недоволен, подумал Мусорщик, – недоволен что я так долго не открывал.

– Какое подселение? – будто бы ничего не зная, сказал Мусорщик. – Какое еще подселение! – и голос чуть повысил, чтобы знали, что он в своем праве.

– Война, беженцы, – терпеливо перечислил обиженный полицейский. – Подселение – все дела. Закон, понимаете ли.

– Какой такой закон, – насупился Мусорщик, и у него нестерпимо зачесалась левая пятка – в теплых носках стало вдруг жарко. – Какой же тут закон может быть, у меня места нет, некуда тут беженцам.

– А им везде некуда, – сказал долговязый полицейский и голубые глаза его стали совсем прозрачными. – У вас две комнаты. – И он ткнул пальцем в государственную бумагу с гербами и печатями.

– Всего хорошего! – сказал обиженный полицейский и приложил руку к козырьку.

– Всего хорошего! – повторил долговязый и развернулся на пятках, словно с Мусорщиком было навсегда покончено.

– Я в суд на вас подам, – беспомощно крикнул Мусорщик им в спины.

– Да подавайте, – не оглядываясь, отозвался долговязый и дернул плечом презрительно, и Мусорщик, не видя, почувствовал, что глаза у того стали еще прозрачнее и голубее.

– Ну что, привет?! – весело сказал небритый чужак и хлопнул Мусорщика по плечу. – Пошли? – и сделал шаг в чрево Мусорщиковой квартиры, словно всегда там жил.

«Чтоб ты провалился!» – неожиданно зло подумал Мусорщик и сам себя испугался.

Он засеменил вслед за чужаком и захлопнул дверь – а что ему еще оставалось?

Проходящий. Мусорщик прозвал его Проходящим. Все чужое ведь рано или поздно проходит – мимо. Вот и Мусорщик надеялся, что когда-нибудь Проходящий исчезнет – как все чужое.

Конечно, у Проходящего было имя – и оно змеилось длинно по бумаге с гербовыми печатями.

Только кто ж запоминает чужаков по именам?..

III. Яичница

В доме пахло луком.

Жареным луком.

Мусорщик почувствовал это сразу же, как только вошел в подъезд. Почувствовал – и удивился. В это время дом пахнуть жареным луком никак не мог.

Запахи дома Мусорщик знал наперечет – утром из окон, открытых в подъезде, пахло холодом со двора и притихшей за ночь пылью, вечером – терпкими женскими духами, кажется, пропитавшими лифт, и запеченным мясом и жареной картошкой на ужин, а днем – ворохом писем, которые приносит почтальон в почтовые ящики и полными сумками, которые приносят из магазина.

Когда Мусорщик возвращается с работы, многие давно уже пообедали, а ужин еще и готовить не начинали, поэтому в этот час в подъезде пахнет только тишиной и ожиданием предвечерней суеты. И больше ничем.

А сегодня пахло жареным луком.

Мусорщик подходил к своей двери – одна ступенька, еще одна, перепрыгнуть через три разом – и понимал, что пахнет, наверное, из его квартиры. Он повернул ключ в замке, и запах жареного лука накрыл его с головой – и он вспомнил сразу, как дома всегда жарили лук: сначала кидали его в кипящее масло, и полоски лука прыгали и переворачивались в нем, словно живые, потом становились золотисто-желтыми, потом коричневели, пряно-сладковато пахли и потом были уже совсем готовы.

«Сколько лет я не ел жареного лука! – подумал вдруг Мусорщик. – Когда я ел его в последний раз-то?»

– Здоро́во! – проорал Проходящий из кухни, и Мусорщик поморщился – ну почему надо каждый раз орать, неужели нельзя спокойно разговаривать, неужели надо радоваться, как щенку?

– Здоро́во, – угрюмо ответил он и снял ботинки.

Кухня со вчерашнего дня переменилась: Проходящий протер шкафы и видно стало, что они вообще-то – кремовые, а не темно-серые. Блестел боками, будто новый, кофейник, выстроились в ряд в сушилке тарелки и блюдечки, оказалось на крючке какое-то полотенце в синюю полоску, которое и признать было невозможно.

Сначала Мусорщик испугался даже, а потом понял, что это все еще его кухня.

И даже стол, вроде бы чужой, – его.

Просто Проходящий убрал с него стопки тарелок, старые газеты и ворох счетов за пиццу, который получился за несколько лет.

Стол был непривычно пуст. Но самое главное – на столе стояли огромные тарелки с цветами по каемке. Пока пустые тарелки – только на краю каждой, будто остановившись тут на минутку, пристроились куски пышного хлеба. Даже с порога кухни можно было разглядеть, какая ноздреватая и белая у него мякоть, какая золотистая – корочка. А посередине стола на старой деревянной подставке – она с одного края была совсем черная, обугленная, Мусорщик спалил когда-то в детстве – стояла чугунная тяжелая сковородка с яичницей. Яичница бугрилась белыми и желтыми волнами, тут и там виднелись островки золотистого жареного лука – и она пахла.