Бабочка на штанге - Владислав Крапивин

— А разве рисунки эти сделаны в ту пору, когда он жил? Или сохранились фотографии?

Ян Яныч сказал недовольно:

— Какие в то время фотографии? То есть, были уже аппараты-сундуки, но кто стал бы снимать мальчонку с окраины, сына церковного сторожа… И рисунки эти — современная работа…

— Но тогда, — дотошливо спросил Чибис, — откуда художник знает, каким этот Агейка был по правде?

Ян Яныч, похоже, слегка рассердился. По крайней мере, свел брови. Сказал, глядя мимо нас:

— Есть такое свойство: интуиция мастера. Она не подводит настоящего художника. И кроме того… мы же говорили, существуют в мире разные энергетические поля. Может, есть и такое, которое передает подсказки о прошлом…

Я готов был согласиться. Очень хотелось думать, что маленький Агейка был именно таким. И Чибису, наверно, тоже. Потому что он примирительно кивнул:

— Тогда конечно…

Ян Яныч снова устроился на стуле и повернулся к нам (а часы продолжали позванивать колокольчиками).

Уже другим тоном, оживленно, Ян Яныч разъяснил:

— Есть два доказательства, что Агейка Полынов был именно таким. Во-первых, часы. Они не отзываются на самый хороший рисунок, если он не повторяет облик живого человека. А еще — была деревянная маска. Леонид Васильич, когда увидел эти рисунки, сказал сразу: «Батюшки, да это же в точности она»…

Конечно же, мы потребовали объяснений: что за маска? И вообще: кто такой Агейка, как о нем стало известно, кто рисовал портреты?

— Ага, зацепило, — с удовольствием сказал Ян Яныч. — Это Арцеулов так говорил, «ага, зацепило», когда обещал интересную историю. И про маску рассказал, конечно, тоже он.

Вот эта история.

Несколько лет назад в соседних кварталах жили несколько мальчишек и девчонок, дружная такая компания. То есть и сейчас это друзья, только подросли, учатся кто в колледже, кто в каком-то хитром училище, кто в университете. А когда были такие, как мы, учились все в одной школе. Один приехал из Москвы на каникулы и упросил деда и бабку не отправлять его обратно, не разлучать с друзьями…

И было у этих друзей немало приключений. Например, в День летнего солнцестояния они устраивали салют из самодельной пушки. Говорили, что это давний корабельный обычай… Потом, правда, взрослые этот обычай запретили и пушку конфисковали, но ребята следующим летом установили на крыше сарая, над логом, могучий динамик. Устроили «трансляцию полуденного выстрела». Грохоту было не меньше, чем от пушки…

Стреляют и сейчас. Правда, непонятно, кто. Может быть, в наши дни это происходит само собой, как явление природы. И мало кто обращает на выстрел внимание, в городе и без того много шума…

Эти ребята раскапывали приключенческую историю о дальнем плавании брига «Артемида», и один из ребят (тот, что приехал из Москвы) даже сочинил про это очерк. Его напечатали в газете «Туренский вестник»…

Однажды, чтобы узнать какие-то подробности о людях с этого брига, ребята отправились на заброшенное кладбище, за Сетевязальную фабрику. Вернее, на остатки кладбища (сейчас их уже срыли). И там в зарослях наткнулись на маленькую чугунную плиту с надписью. Что, мол, здесь похоронен Аггей Полынов восьми лет отроду. «Господь да пригреет его добрую душу». И еще: «Агейка, мы тебя помним»… Ребята были не из тех, кому «всё до лампочки» (иначе и не склепалась бы такая крепкая компания). Жаль стало мальчонку, хоть и жил он в иные времена. Привели могилу в порядок, принесли в подарок ему морскую раковину. И вроде как бы записали Агейку в свои друзья — чтобы не исчезла о нем память. А одна девочка (она сейчас в художественном лицее) нарисовала тогда эти портреты.

Рисунки оказались на ежегодной выставке в Картинной галерее. Потом их выпросил себе учитель девочки, художник Суконцев. У Суконцева увидел эти рисунки его давний знакомый, Леонид Васильевич Арцеулов. И просто обмер. «Сделай, — говорит, — мне копии! Потому что средний портрет — ну, в точности та самая маска с дома на улице Челюскинцев…»

— Да что за маска-то!? — взвинтился Чибис.

— А это, голубчики, еще одна история, — сообщил Ян Яныч со вкусом завзятого рассказчика. — Только подождите, я позвоню Ли-Пуну, чтобы хозяйничал без меня еще полчаса…

Новая история — вот такая.

Когда Леонид Васильич был Лёнчиком (как вон на том детском фотоснимке), он дружил с двумя ребятами — Лодькой и Юриком. То, что Лёнчик на четыре года младше их, дружбе не мешало. В пятьдесят третьем году Лодька и Юрик окончили девятый класс. Наступило «последнее лето детства». После десятого класса никакие каникулы им не светили, сплошные экзамены — сначала выпускные в школе, потом вступительные в вузе. Зубрежка и нервотрепка. А пока еще было время, чтобы «подышать воздухом свободы». И ребята решили отремонтировать плоскодонку — ее раздобыл для них отец Юрика, фотожурналист Лев Семенович Гольденштерн… Отремонтировали, мачту соорудили, парус из старой палатки. Собирались путешествовать по реке, по ее старицам и ближнему озеру…

Но хотелось, конечно, не просто катания по воде, а морской романтики. Поэтому решили украсить «корабль», как-нибудь по традициям старых парусников. Стали ломать голову: как именно?

Нос у лодки был с тупым срезом — этакая треугольная доска, которая называется «форшпигель». Название красивое, но сама доска радостей у владельцев судна не вызывала: не поймешь, нос или корма. И вот Лёнчик (а он был, конечно, неразлучен с друзьями) предложил укрепить на форшпигеле какую-нибудь деревянную фигуру.

— Какую? — насуплено сказал Лодька. — Давай вместо фигуры приклеим там тебя. Сделаем тебе корону, дадим в руки вилы и назовем лодку «Нептун»…

Лёнчик не обиделся. Он произвел в голове молниеносные расчеты и сообщил, что у лодки случится «дифферент на нос». Потому что он, Лёнчик, хотя и легонький, но не совсем же невесомый, и лодка станет зарываться форшпигелем во встречную волну.

— Надо что-то не больше двух кило весом. Вроде плюшевого мишки…

— И название «Детский сад»… — отозвался Лодька.

— Я придумал! — воскликнул Юрик. — Надо отыскать на бабкином сеновале деревянную маску.

Друзья потребовали объяснений: что за маска.

Юрик сказал, что, когда он был первоклассником, жил на улице Челюскинцев.

— Мы с тобой там и познакомились, — напомнил он Лодьке. — И лазали тогда по сеновалу. Но ты там не очень смотрел вокруг, потому что надо было спасаться от хозяйки. А я-то бывал на сеновале множество раз и знал, что по углам немало интересного барахла…

Однажды, еще до знакомства с Лодькой, Юрик производил на сеновале «раскопки». И вот среди рассохшихся бочонков, сундуков без крышек и сломанных стульев обнаружил он вырезанную из дерева маску. Дерево было темным, с трещинками, но сквозь эти трещинки, занозы и пыль — как сквозь мутное стекло старого зеркала — светилась улыбка.

— Понимаете, живая такая, — смущенно объяснил Юрик. — Ребячья. Вроде… ну вот как у Лёнчика, когда ты, Лодик, привел его ко мне первый раз, чтобы познакомится… Но только тогда, когда я нашел маску, я еще не знал Лёнчика… Но все равно показалось, будто маска — лицо знакомого мальчика…