Пусть танцуют белые медведи - Ульф Старк

Торстенсон в последний раз занимается со мной, маму будят отчаянной игрой на фортепиано, и мы катаемся на «Хали-гали» под проливным дождем

— Ну вот, скоро самое худшее будет позади, — сказал Торстенсон.

— Может быть, — отозвался я.

Я уткнулся носом в учебник по зоологии, чтобы он ничего не заметил. Печальный шимпанзе глазел на меня с одинокой скалы где-то на Гибралтаре. Может, и его тревожило, что принесет наступающий понедельник, и он тоже плохо спал последние ночи.

Зато Торстенсон был в отличной форме.

Всю субботу мы проторчали на диване. Проштудировали учебник от корки до корки. Мы занимались до посинения, когда мама ушла в больницу, и не обращали внимания на нытье Лолло, что Торстенсон-де обещал пойти с нами в кино.

— В другой раз, ладно? — отмахнулся он.

И Лолло удалилась, не сказав ни слова. А мы продолжали разбираться с заковыристыми вопросами из учебника. Ну, например: какая птица может трещать перьями хвоста или как долго живут муравьи.

Я теперь здорово наловчился вбивать все это в башку. Просто обалдеть, сколько там всего умещается!

И Торстенсон был доволен. Он нисколько не сомневался, что я легко справлюсь с этим зачетом. А мне было неохота объяснять ему, что все не так просто, как ему кажется.

— Может, повторим еще раз про холоднокровных животных? — предложил Торстенсон.

— Ладно, — согласился я и принялся рассказывать про ужей, змей и лягушек, живущих на дне водоемов, а воскресное солнце меж тем поднималось все выше и выше, и Лолло в конце концов вернулась в нашу жизнь. Тревожные мысли о грядущем понедельнике немного улеглись, но я предчувствовал, что все выйдет не по-торстенсонову.

В воскресенье Лолло спустилась вниз только к полудню. Она грохотала, спускаясь по ступенькам. Грохотала, пока готовила себе завтрак на кухне. Она старалась как можно громче листать газету и звенеть тарелкой с молоком и хлопьями. А потом она заявилась к нам в гостиную.

— Неужели вы все еще не закончили? — спросила она так, словно мы просидели за учебником всю ночь напролет.

— Привет, — пробормотал Торстенсон, не отрывая глаз от книги.

— Приятно чувствовать, что твоему приходу рады, — съязвила Лолло.

— Что ты сказала? — спросил Торстенсон, оторвав взгляд от блестящей желтой полосы: он выделял маркером самые важные места.

— Ничего.

Она уселась за пианино у противоположенной стены и принялась бренчать. Это у нее здорово получалось! Она наяривала по черным и белым клавишам так, что ее груди подпрыгивали, и при этом отчаянно нажимала на педали. Я больше не слышал вопросов Торстенсона.

— Эй, Лолло! — крикнул он. — Немного потише, пожалуйста!

Но она не унималась.

— Тут так положено! — заявила она и ударила по клавишам со всей силы.

Звуки отскакивали от стен, как литые мячики. Это было грандиозно! Я узнал пьесу. Это какой-то умерший поляк написал. Лолло ее и раньше играла, только не с такой силой. А ведь она права: вот так ее и надо играть!

Я был полностью поглощен музыкой.

До переезда в дом Торстенсонов я ничего подобного не слышал. Папа любил американские мелодии. Но теперь-то я понимал: между американской и польской музыкой — огромная разница!

Курчавые рыжие волосы подпрыгивали, а Лолло играла так, что, поди, и тому поляку на небесах было слышно. Торстенсон поднялся с места, похоже, он не знал, что делать. Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Но тут распахнулась дверь спальни и в комнату в ночной рубашке до полу влетела мама. Волосы ее торчали в разные стороны. Сверкая глазами и неся перед собой большой живот, она, как фурия, ринулась к пианино.

— Рита! — пробормотал Торстенсон.

— Заткнись! — огрызнулась мама.

Мама терпеть не могла, когда ей не давали выспаться после ночных дежурств. Помню, мы с папой в такие дни ходили на цыпочках по утрам и переговаривались шепотом. А проще всего было сразу куда-нибудь убраться и не появляться до вечера. Самое лучшее — поехать кататься на автомобиле.

— Прекрати сейчас же! — крикнула мама прямо в Лоллины кудряшки. — Можешь больше не стараться. Ты меня уже разбудила!

Когда Лолло повернулась, мама с треском захлопнула крышку пианино, так что девчонка едва успела убрать пальцы.

Мама и впрямь взъярилась не на шутку! Торстенсон, небось, ее никогда такой не видел. А Лолло и подавно. С тех пор как мы поселились в этой хибаре, она вела себя смирно. Даже голоса ни разу не повысила. Даже когда Лолло выкаблучивалась, а уж это она умеет, — мама держала себя в руках и лишь улыбалась новой отбеленной улыбкой.

Я почти обрадовался, увидев ее снова прежней.

Лолло побледнела. Она была так погружена в эту неистовую польскую музыку, что не слышала, как мама пришла. Но она быстро опомнилась.

— А что такого? Я что, уже и на пианино не могу играть в своем собственном доме?

— Нет, — отрезала мама. — По крайней мере, не тогда, когда я сплю. До тех пор, пока я здесь живу.

— Надеюсь, вы здесь ненадолго, — огрызнулась Лолло. — И ты, и этот придурочный маленький гений.

Она встала и удалилась. Никто не успел и слово сказать. Она отвернулась, так что видна была лишь ее курчавая шевелюра, подпрыгивавшая, пока она поднималась по лестнице, да прямая узкая спина, вздрагивавшая на ходу. Но вот Лолло скрылась с глаз.