Формула добра - Михаил Самарский

– Тёть Ир, – скривился мерзавец. – Ну, прекращай. Не зли меня.

Бабушка расплакалась и ушла в комнату к сестре. Борис переключился на меня.

– А ты чего зыришь, халявщик? – загоготал мужчина.

Такого оборота я не ожидал. Это кто халявщик? Сам-то хоть понял, что сказал? Нашёл халявщика. От досады я всё же не смог промолчать и тихонько сказал:

– У-у!

– Чего размурчался?

Точно, Борис – человек неадекватный. С каких это пор собаки стали мурчать? Совсем мозги свои пропил? На всякий случай я не стал больше отвечать на его выпады. Что можно ожидать от такого человека?

– Смотри, не нагадь здесь, скотина, – продолжил оскорблять меня Борис, – а то я живо тебя в окно выкину.

Эх, Боря-Боря, скорее ты здесь нагадишь, чем я. Впрочем, ты уже столько здесь нагадил своими словами, что хуже некуда.

Ирина Фотеевна стала приезжать к нам по утрам, а вечером уезжала домой. После десяти вечера у нас стали собираться друзья Бориса. До утра гости выпивали, играли в карты, рассказывали анекдоты, иногда дрались. Накуривали на кухне, хоть топор вешай. И ведь знают, что в соседней комнате больной человек лежит.

Однажды ночью мы с Полиной Фотеевной услышали, как Борис кому-то хвалился:

– Скоро моя старуха крякнет, я продам хату и куплю себе крутую тачку.

– Да она тебя ещё переживёт, – кто-то хихикнул.

– Гонишь, что ли? – рассмеялся Борис. – Мне врач сказал, максимум два-три месяца.

Я почувствовал на своей спине руку старушки. Тут же приподнялся и прислонился вплотную к кровати.

– Трисончик, – всхлипывая, прошептала Полина Фотеевна, – дай я тебя поглажу, сынок.

Вы верите, я сам чуть не взвыл. Ещё никто меня так не называл. Я опустил голову и сидел молча. Мне даже показалось, что у меня из глаз покатились слёзы. А из кухни доносилось:

– А зачем тебе, Боря, крутая тачка?

– Как это зачем? Дам объявление, найду какого-нибудь богатенького шефа и буду его возить. У меня мой приятель так и поступил. Сейчас работает у какого-то нефтяника. И зарплата нормальная, и деньги получает на бензин, обслуживание.

– Работа персональщиком не для тебя.

– Это ещё почему?

– Ты знаешь, как они пашут? Круглосуточно. Даже пивка нельзя выпить. В любой момент могут вызвать на работу.

– Завяжу, – рассмеялся Борис. – Я работы не боюсь. Главное, чтобы платили хорошо. Буду пахать.

– Это только кажется, месяц-два, и надоест эта работа так, что и деньгам будешь не рад.

– Да ладно тебе, хватит пугать. Пуганые мы.

– Не! А я бы квартиру не продавал. Крыша над головой нужна. Слушай, а мать на тебя, что ли, хату переписала?

– Ещё нет, но перепишет, куда она денется.

Полина Фотеевна гладит меня и приговаривает:

– Вот так, Трисон. Всю молодость ему и дочери отдала. Ты слышишь, а он меня заживо хоронит. И матерью перестали меня называть. Почему так, Трисон?

Ну, что тут ответишь, даже если бы и мог? Вот такой вырос человек. Почему так происходит, я не знаю. Смотришь на детей, они такие милые, весёлые, озорные. Любят маму и папу, а вырастают и превращаются в бог знает кого. Странно всё это. Странно и страшно.

– А может, это меня Бог наказывает? – вдруг спросила Полина Фотеевна. – Я ведь тоже не без греха. Всяко в жизни случалось. Даже будучи уже слепой, и то грешила. Стыдно, очень стыдно вспоминать…

Старушка всхлипнула и, потянувшись ко мне, поцеловала в голову.

– Прости меня, собачка. Прости…

«Да что же ты, Полина Фотеевна, у меня прощения просишь?»

– Я ведь перед тобой виновата, Трисон. Столько горя тебе принесла.

«Бедная ты моя женщина, да выбрось ты это из головы. Всё хорошо. Какое там горе. Всяко бывает. Не переживай!»

– Как вспомню, сердце останавливается. А ты такой преданный, родной ты мой пёсик!

Чувствую, капают слёзы мне на нос. «Что ж ты, моя дорогая Полина Фотеевна, расплакалась-то? Нельзя тебе расстраиваться…» Я лизнул ей руку. Женщина тяжело вздохнула и затихла.

Я не сразу догадался, что произошло. И только спустя некоторое время понял, что Полины Фотеевны больше нет.