Лужайки, где пляшут скворечники - Владислав Крапивин

Но все равно мы были одна дружеская компания: Вячик, Настя, Стебельковы, Ивка, я и Арунас. И я не хотел никаких трещин. И сказал Пшеницыной, чтобы она сходила заодно и к окулисту: пусть выпишет очки, через которые можно все видеть правильно.

После этого мы помирились, потому что пора было собирать всех и отправляться в Рощу и на Дорогу.

…Я подержал в руке Сонину ладонь и поднял с перрона ее сумку.

— Тяжелая! Как ты ее таскаешь?

— Мы вдвоем с Танюшей.

И я увидел рядом еще одну девочку. Совсем на Соню не похожую. Кругловатую, с темными короткими волосами. Только рост у них был одинаковый.

Позади девочки стояла высокая женщина в черной кружевной накидке на гладких рыжеватых волосах.

А Ивка в это время говорил. Мне:

— Алик, это Галина Антоновна, Женина мама. И Таню-ша — Женина сестра…

Маме:

— Это Арунас. Я тебе про него рассказывал.

— Да, я помню. — Ивкина мама взяла Арунаса за плечо. —

Сейчас все пойдем к нам. Мы привезли такое замечательное московское печенье…

Мне показалось странным, что так можно говорить про печенье, когда здесь Женина мать и сестренка, приехавшие на его могилу. Но я промолчал, конечно.

Мы шли к трамвайной остановке, и каждый нес что-ни-будь из багажа. Ивка и Арунас тащили большой чемодан Галины Антоновны. Она сперва не хотела его отдавать — тяжелый, мол, для вас, но Ивка сказал:

— Галина Антоновна!

Арунас же полушепотом добавил:

— Ну, пожалуйста.

Она посмотрела на Арунаса и… уступила. И теперь одна шла без всякой клади. Только почему-то держала в руках мохнатую зимнюю шапку. И поглаживала ее — будто кошку, которую несут на новую квартиру.

Она не выпускала эту шапку, даже когда пришли домой к Ивке. Все гладила.

На следующий день я спросил Ивку:

— Почему она не расстается с шапкой? Как с живой… — И почувствовал себя виноватым, словно сунулся в запретное.

Ивка ощутил мою виноватость. Кивнул:

— Она ее для сына купила. Думала подарить, когда он вернется. И теперь все время держит в руках. Будто эта шапка… его частица. Говорит, что это… ну, как последняя ниточка. С Женей ее связывает…

Мы говорили про это, когда шли к Геннадию Марковичу. Вернее, к Арунасу. Он выскочил нам навстречу. На крыльцо.

— Куда сегодня пойдем?

Вообще-то мы все собирались на нашу Дорогу. Но Ивка сказал Арунасу:

— Соня и Танюша просили узнать: не хочешь ли ты с ними в цирк на дневное представление?

— А почему… только я? — Арунас уперся глазами в крыльцо.

Ивка глянул ясно и бесхитростно:

— Ты им понравился.

Арунас сквозь загар порозовел ушами. И засопел так, будто на него взвалили локомобиль.

— Это сегодня в двенадцать, — сказал Ивка. — Хочешь?

— А… ты? А вы? — Он исподлобья глянул на нас.

— Там же три билета, — разъяснил Ивка. — Мама купила девочкам и мне. Но я вовсе не хочу, я это уже видел… — Ивка соврал, по-моему, первый раз в жизни.

— Иди, иди, — сказал я Арунасу. — Ивка не хочет, а я еще успею насмотреться на цирк. Когда стану его директором. Вячик мне предсказал…

Судя по всему, Арунасу понравилось с девчонками. После цирка он еще несколько раз отправлялся гулять с ними: то в парк с аттракционами, то на выставку игрушек в клуб «Авиатор»… Иногда с ними ходила мама Ивки и Сони. А Галина Антоновна покидала дом редко. Только на кладбище ездила. Ивка сказал, что она по-прежнему всегда держит в руках шапку — будто кошку…

Однажды Ивкина мама и Галина Антоновна поехали на кладбище и взяли с собой Арунаса. Девочек не взяли. Ивку не позвали, меня тоже, а вот Арунаса почему-то попросили: поедем с нами. И по дороге, в автобусе, Арунас осторожно потянул шапку из рук Галины Антоновны.

— Давайте, я подержу, а вы отдохните. Не бойтесь, она рядом… — И та уступила.

Я услышал про это от Ивки, а тот — от своей мамы…

Потом наступила дождливая неделя, стало не до прогулок. Мы опять начали собираться в театре Демида. Возились с ремонтом, а когда уставали, устраивались пить чай у горящего камина. В пасмурные дни огонь в камине хорош даже летом…

Мы все уговаривали Настю и Маргариту почитать свою сказку. Но те упирались. Нельзя, мол, показывать неготовую работу, примета плохая…

Арунас вдруг перестал появляться среди нас. Однажды он ненадолго заглянул в театр и объяснил, что «деда Гена хворает, просит не уходить от него, только в магазин да на рынок…».

Сперва такое объяснение нас успокоило. Но дней через пять Ивка спохватился:

— Может, Геннадий Маркович совсем плох, Арунас там с ним один, а мы тут чаи распиваем!

И мы с ним опять поехали к часовому мастеру — выручать его и Арунаса из беды.

Геннадий Маркович оказался дома один. И вовсе даже не больной.

— Здрасте, господа хорошие! А где ваш друг Арунас? Разве он не с вами?

Мы переглянулись. Потом Ивка соврал второй раз в жизни:

— Наверно, он сегодня с девочками. Они в него как вцепятся — целый день не отпускают.

— То-то я вижу: в такую погоду каждое утро торопится из дома…

Мы торопливо попрощались. И шли обратно, не глядя друг на друга. Тошно было, словно в чем-то виноваты.

А в квартале от трамвайной остановки увидели Арунаса. Он шагал по асфальту босиком, закутанный в короткую прозрачную накидку.

Он заметил нас и будто съежился еще сильнее. Остановился и ждал, когда мы подойдем.

И мы подошли. Арунас смотрел вниз и шевелил пальцами ног в мелкой лужице. Дождь щелкал по его накидке и нашим зонтам. Мокрые коричневые ноги Арунаса были в мелких порезах и прилипших травинках.

Ивка наконец сказал:

— Ты, если не хочешь, ничего не говори. Только больше не ври, ладно? Хуже нет, когда друзьям врут…

Арунас потоптался в лужице. И не поднял лица.

— Вы бы все равно… в такую погоду не пошли бы туда… — Голос у него был хрипловатый, как в первый день знакомства.

— Куда? — сказал я.

— Ну, туда… В тот дом…

— Ты ходил в тот дом? Один?! — звонко изумился Ивка. — Каждый день?!

Арунас кивнул.

— Зачем? — сказал я.

— Ну, боялся… вдруг она куда-нибудь денется. И она… будто живая. Скучно одной. Я ее навешал…

— Виолончель? — разом спросили Ивка и я.

— Нуда… — Арунас наконец глянул в лицо Ивке и мне.