Фрося Коровина - Станислав Востоков

— Так хозяева давно уже из этого дома уехали! — сказал он.

Одно из окон его избы выходило к Тошне, и Никанор действительно видел, как два часа назад к ней через пургу прошла Фрося с парой коньков на плече. А разве два часа — это не «давно»?

— Садись в машину, друг! — Пьяница решил, что вполне может называть «другом» человека, который помогает ему разделаться с вредной девчонкой и совершенно искренне зовет «уважаемым». — Я покажу тебе, где находится этот шедевр, эта гордость Папаново!

Иван Михайлович с бревном снова забрался в кабину. Водитель первого грузовика гудком дал команду к движению, и колонна поползла по деревне.

Никанор очень жалел, что в этот момент его не видят односельчане. Он с важным видом, насколько это вообще возможно в драном тулупе, шагал по единственной Папановской улице, а за ним ехали пять здоровенных грузовиков с надписью «Вологодский музей деревянного зодчества». Это была минута настоящей славы, какой пьяница не достигал даже в деревенском хоре, распевая свои «Тридцать восемь, тридцать шесть»! Он чувствовал, что нужен людям, и это наполняло его жизнь смыслом.

Миновав избу кузнеца Мелентия, он поднял правую руку, приказывая машинам остановиться, а левой указал на дом Федора Коровина, сделавшись похожим на букву «К». Сотрудники музея высыпали из грузовиков и сгрудились у забора, любуясь архитектурным творением Фросиного прадедушки.

Леня Соболь не заметил значка с перечеркнутым фотоаппаратом и стал фотографировать избу. Иван Михайлович снова посмотрел на бревно. Убедившись, что на обрывке газеты изображен именно этот дом, директор приказал открыть ворота.

Если бы Аглая Ермолаевна видела, как пять огромных грузовиков, уничтожают своими колесами спрятанные под снегом грядки, сотрудникам музея бы очень не поздоровилось.

К сожалению, не видел этого и кузнец Мелентий. Заметив, что непогода утихла, он превратился в рыбака и сидел возле лунки на льду Тошни. А его жена работала на молочной ферме, поскольку на этой неделе ее смена попала на выходные.

Перед тем как утихнуть, пурга снова замела расчищенные дорожки во дворе. Так что теперь трудно было догадаться, что дом обитаем.

Вдруг Никанор вспомнил о Герасиме.

— Совсем забыл! — сказал пьяница. — Тут у нас дикий медведь приблудился, если увидите, гоните отсюда.

— Медведь? — недоверчиво спросил Иван Михайлович.

— Ну да, увидел, что дом пустует, и приблудился.

Омельянов на это ничего не ответил и списал медведя на нетрезвость Никанора. Где такое видано, чтобы медведи жили в домах, да еще таких, которые относятся к памятникам архитектуры?

Конечно, если бы он увидел Герасима с лопатой в лапах, он бы переменил свое мнение. Но медведь сейчас спал в погребе и видел сны, такие же сладкие, как варенье в окружающих его банках. А Омельянов был научным работником и в сказки перестал верить еще в детстве.

— Но как же быть с деньгами? — спросил он. — Музей же должен кому-то заплатить за дом!

— Нам для хороших людей ничего не жалко, — ответил Никанор. — Давай стольник на пузырь и забирай халупу!

Принципиальный пьяница тут же получил требуемую сумму, расписался за нее в каких-то бумагах и зашагал по сугробам в магазин. А Омельянов повернулся к сотрудникам, привычно втянул живот и крикнул:

— Начали!