Пролог (сборник) - Эдуард Веркин

По ночам было холодно. Мы жгли сухие ветки, но тепла от них получалось мало, больше свет да искры. Сам огонь тоже горел небольшой, отогревались лишь пальцы на ногах или на руках, на туловище тепла уже не хватало. Я мерз молча, Хвост, как всегда, ныл. Говорил, что у него скоро родится брат, поэтому его пропаданию расстроятся не сильно. Что дома его никто не любит, братья его лупят и втайне хотят убить, он давно заметил. И так далее.

На третью ночь волки начали выть. Выли они тоже по очереди, пустились с наступлением темноты и продолжали до утра. Думаю, они это нарочно, чтобы измотать нас. Я не спал. Хвост тоже не спал, в голове все дребезжало. После рассвета волки замолчали, и стало по-настоящему опасно, тут я окончательно понял, в чем заключается охотничий секрет этих песен. Волки замолчали, и я почувствовал, как немедленно проваливаюсь в сон. Я уснул легко и беззаботно, а когда проснулся, увидел, что медленно сползаю по стволу вниз. Я ухватился за ветку и задержался, руку в кровь разодрал, но все равно завис. Волки приплясывали между корнями, поскуливали и ставили друг на друга лапы.

Втянулся наверх. Хвост тоже сползал. Висел, опасно свесившись с ветки. Я поймал его за ворот, Хвост не проснулся.

Волки терпеливо улеглись. Я разбудил Хвоста, он поглядел на меня одурело. В голове было железо. Я знал, что вот-вот усну снова. Пришлось привязываться. Но выспаться толком все равно не удалось, подул ветер, пронырливый и холодный, как бы мы ни пытались устроиться, он проникал к телу и выдирал из сна.

Мы мучились полдня, потом придумали способ. В развилке к тому времени прогорела довольно большая круглая яма, я перекинул над ней несколько толстых веток и улегся. От угольков поднимался равномерный жар, я оказался как бы в потоке восходящего тепла, оно обтекало спину и согревало внутренности. Правда, спать таким способом получалось попеременно, один спал, а другой следил, чтобы угли тлели нежарко и чтобы не остывали совсем. Примерно через час приходилось просыпаться и обновлять угли ветками и листьями, но это было лучше, чем вообще не спать.

Я очнулся оттого, что Хвост тер мне уши и что-то кричал. И потому, что он тер мне уши, я никак не мог ничего услышать. Уши у меня давно отморожены, если к ним приложить силы больше, чем требуется, они болят и могут отвалиться.

Да, я проснулся. В голове было тупо.

– Заморозок! – кричал Хвост. – Заморозок идет!

Да.

Заморозок.

Лес наполнился ледяным шумом. Стеклянным хрустом, звоном и звуками, которые издает согнутая пила. И другими звуками, пониже, точно к нам шагал выше леса великан, и под его ногами трескалась и ломалась замерзшая земля.

Заморозки всегда осенью. Из воздуха вдруг разом исчезает тепло, все крошки тепла, и воздух делается тяжел и обрушивается на землю, как ледяной топор. Если попасть под этот топор…

Вся вода, которая есть в теле, замерзнет и быстро разорвет тебя изнутри. Но это если тебе повезет, если ты окажешься совсем под лезвием ледяного клинка. Если оно пройдет рядом, будет гораздо хуже. Холод не успеет пробраться глубоко внутрь, у тебя лопнут глаза, сгорит и слезет кожа, и ты будешь умирать уже долго. А если заморозок только заденет тебя, улыбнется, проходя мимо, то ты лишишься немногого. Всего лишь ушей и пальцев.

– Волки ушли! – почти в ухо крикнул мне Хвост.

Я поглядел вниз и увидел, что волки на самом деле ушли, под деревом их нет, остались только овальные пролежни в снегу. Волки услышали заморозок, убежали, закопались по своим земляным норам и сбились в дрожащие горячие клубки. И нам пора бежать.

Да, пора было бежать. Если не хотим остаться на дереве навсегда. Примерзнем к толстой коре и отлипнем только весной, и нас подберут новые весенние волки, веселые и голодные.

Мы бежали, Хвост первый, а я отстал, задохнувшись липкой паутиной.

Но успели.

Заморозок вступил на берег, сломал кусты, уронил несколько деревьев и выпил воду из реки, превратив ее в лежащую на земле сосульку. Мост, по которому мы перебрались, выгнулся и разлетелся в стороны острыми щепками. Все. Холодная воздушная сила потратилась на реку. Мы стояли над омутом, над тем самым, где жил Старый Ник, и смотрели на другую сторону, где теперь уже белела зима.

– Это тебе не волки, – сказал Хвост.

– Что? – не понял я.

– Да про грамотея-то. От волков у него, может, слово какое и есть, а против заморозка… Околел, наверное. То есть наверняка околел.

Наверное, околел, тут я с Хвостом согласен был. Хотя кто его знает, заморозок косо ударил, могло и не захлестнуть. Все равно зиму не протянет. В зиму в домах-то холодно, а так, под кустом… Волки и то не все переживают, куда уж грамотею.

Я вспомнил, как в раннюю весну мужики ходят по лесу с топорами и ищут вымороченные волчьи гнезда, волки в них мерзлые и неживые, остается только вырубить их из земли, шкуру снять и шубу править. И грамотея, наверное, найдут, только зря, какая из него шуба…

– Надо весной поискать, – сказал жадный Хвост. – Грамотейскую лежку. Хоть пуговицы срежем.

А я подумал, что мне его как-то жаль. Грамотея. Вот так умереть. В холоде, в одиночестве, бессмысленно, забыто, на другом берегу.

Ладно, пошли домой.

Дома матушка меня долго била, кормила и плакала. Тощан радовался. В печке трещал огонь. В окнах трещал мороз. Кости у меня трещали, и не случайно – на следующий день свалилась оттепель. Так часто бывает после заморозка. Растаял быстро снег, землю отпустило, и из труб ударил рассол. Плотный настолько, что в нем почти стояла ложка. Как всегда упускать это было нельзя, я один уже никак не справлялся, и матушка работала на солеварне со мной. С Тощаном возникли понятные затруднения.

Пока мы сидели на дереве, у Хвостова на самом деле родился брат, и бабка Хвостова больше не могла сидеть с Тощаном. А я выжаривал по полтора мешка соли в день и не успевал засветло, матушка мне помогала.

Сначала мы грузили его в тачку и таскали с собой на соляной двор. Это Тощану даже полезно, поскольку с солью рядом находиться любому полезно, особенно если плохо дышится. Три дня все было хорошо, потом Тощан задохнулся и потерял сознание.

Я, конечно, успел прыгнуть, но поймать его не смог, так что Тощан опрокинул на себя соляную сковородку и обварил ногу. Кожа слезла, Тощан орал и не мог ходить, матушке пришлось обменять целый куль соли на склянку пихтового масла. Масло помогало, нога гнила меньше, но было ясно, что лучше Тощана на солеварню не брать, лучше ему сидеть дома, мог ведь и совсем свариться.

Только вот с кем ему дома сидеть?

Одного Тощана дома оставлять матушка не хотела, разумно опасаясь, что бестолковый Тощан мог напороться на светец, или удариться о стол головой, или просто задохнуться до смерти, или в печь залезть, Тощан всегда придумывал себе новые беды.

Или мыши, таившие на него давнюю обиду, могли прийти разом и съесть этого дурака.