Клуб Дюма, или Тень Ришелье - Артуро Перес-Реверте

– Почему ты выбрала именно меня?

– Я свободна. – Она грустно вздохнула, будто успела дорого заплатить за право на эти слова. – И могу выбирать. Выбирать может каждый.

Корсо пошарил в карманах плаща в поисках мятой пачки. Там осталась только одна сигарета; он достал ее и нерешительно повертел, но до рта так и не донес, а сунул обратно в пачку. На случай, если позднее ему захочется курить больше, чем сейчас. Наверняка захочется.

– Ты ведь с самого начала знала, – сказал он, – что это две никак не связанные между собой истории. Поэтому тебя не волновала рукопись Дюма… А миледи, Рошфор, Ришелье – к ним ты относилась как к участникам карнавала. Теперь я понимаю твое странное безразличие; наверно, ты чудовищно скучала. Перелистывала «Мушкетеров», пока я забавлялся этой головоломкой…

Она смотрела через ветровое стекло на затянутый голубым туманом город. И начала было поднимать руку в знак протеста, но передумала, и рука снова опустилась, как будто то, что она хотела сказать, не имело никакого значениям.

– Я могла всего лишь сопровождать тебя, – ответила она после паузы. – Каждому положено проделать некий путь в одиночестве. Ты никогда не слыхал о свободе воли?.. – Она грустно улыбнулась. – Кое-кто платит за это непомерно высокую цену.

– Но ведь ты не всегда держалась в стороне. В ту ночь на берегу Сены… Почему ты помогла мне в схватке с Рошфором?

Он увидел, как она тронула холщовую сумку босой ногой.

– Он хотел завладеть рукописью Дюма, но ведь там же находились и «Девять врат». Надо было избежать нелепых осложнений. – Она пожала плечами. – К тому же мне не понравилось, что он тебя бьет.

– А в Синтре? Ведь это ты сообщила мне о том, что случилось с Фаргашем.

– Конечно. Там дело шло о книге.

– А ключ к встрече в Менге…

– Я ничего не знала; просто прочла роман и сделала выводы.

Корсо раздраженно скривился:

– А я считал вас всеведущими.

– Ты ошибаешься. – Теперь она смотрела на него гневно. – И я не понимаю, почему ты, обращаясь ко мне, пользуешься множественным числом. Я уже давно одна.

Века, с уверенностью подумал Корсо. Века одиночества; в этом он не сомневался. А ведь он обнимал ее нагое тело, окунался в прозрачную ясность глаз. Он был внутри этого тела, упивался нежной кожей, ловил губами слабое биение жилки на шее, слышал тихие стоны – испуганная девочка или падший ангел, одинокий, истосковавшийся по теплу. И он видел, что она спала, сжав кулачки, – во сне ее мучили кошмары: белокурые, сияющие архангелы в доспехах, неумолимые и неуступчивые, как сам Господь Бог, который заставлял их маршировать гусиным шагом.

Теперь, узнав девушку, – хоть это и случилось слишком поздно, – он лучше понимал Никон, ее фантазии и отчаянное желание покрепче уцепиться за жизнь. Ее страхи, ее черно-белые фотографии, напрасные попытки убить воспоминания, переданные ей вместе с генами тех, кто выжил в Освенциме, номер на руке ее отца, «Черный орден»[168], в котором не было ничего нового, он был таким же древним, как дух человека и проклятие человека. Потому что Бог и дьявол могли быть едины, и каждый человек толковал это единство на свой лад.

Однако Корсо оставался таким же жестоким, как и во времена Никон. Ноша оказалась для его плеч непосильной, а благородным сердцем Портоса он наделен не был.

– Значит, это и было твоей миссией? – спросил он девушку. – Охранять «Девять врат»?.. Что ж, медали ты не заслужила.

– Ты несправедлив, Корсо.

Почти те же слова. Снова Никон, плывущая по воле волн, маленькая и ранимая. К кому она прижимается теперь ночами, чтобы спастись от кошмаров?

Он посмотрел на девушку. Может, воспоминание о Никон и было придуманным специально для него наказанием, но он не собирался покорно принимать его. Корсо скосил глаза на свое отражение в зеркальце и увидел недоверчивую и горькую складку у губ.

– Несправедлив? Мы потеряли две из трех книг. А эти нелепые смерти – Фаргаша и баронессы… – На самом-то деле судьба их была Корсо безразлична, но складка у губ стала еще глубже. – Ты могла бы предотвратить их.

Она отрицательно качала головой, продолжая очень серьезно глядеть ему в глаза.

– Есть вещи, которые нельзя предотвратить, Корсо. Есть замки, которым суждено сгореть, и есть люди, которым суждено быть повешенными; есть собаки, которые непременно разорвут друг друга, и добродетели, которые будут развенчаны; и врата, которые надо открыть, чтобы вошел в них кто-то другой… – Она наморщила лоб и опустила голову. – Моей миссией, как ты выражаешься, было увериться, что ты пройдешь весь путь целым и невредимым.

– Что ж, дорога была слишком длинной, чтобы закончить ее в пункте отправления. – Корсо указал на город, парящий в тумане: – А теперь я должен войти туда.

– Ты ничего не должен. Тебя никто не заставляет. Ты можешь забыть все и повернуть назад.

– Не узнав ответа?

– Не ища доказательств. Ответ ты носишь в себе самом.

– Какая красивая фраза. Выбей ее на моем надгробном камне, когда я буду гореть в преисподней.

Она стукнула его по коленке – беззлобно, почти дружески.

– Не будь идиотом, Корсо. Куда чаще, чем принято думать, вещи являются такими, какими человек хочет их видеть. Даже дьявол может надевать разные личины. И менять свою сущность.

– И выбрать, скажем, раскаяние.

– Да. Но также знание и красоту. – Она снова тревожно глянула на город. – Или власть и богатство.

– Но в любом случае конечный результат один – вечное проклятие. – Он повторил прежний жест, словно подписывая в воздухе воображаемый договор. – В оплату идет невинность души.

Она опять вздохнула:

– Ты уже давно расплатился, Корсо. И продолжаешь платить. Забавная привычка – откладывать все на конец, чтобы было похоже на последний акт в трагедии… Ведь каждый тащит на себе свое проклятие с самого начала. Что касается дьявола, то это сердечная боль Господа Бога, и только Его; ярость тирана, угодившего в собственные сети. История, рассказанная с позиции победителей.

– Когда это случилось?

– Так давно, что ты и вообразить не можешь. И дело было очень тяжким. Я билась сто дней и сто ночей – без надежды на победу и пощаду… – Слабая, едва заметная улыбка мелькнула в уголке ее губ. – Только этим я и могу гордиться, Корсо: я сражалась до конца. И отступила, не показав спины, вместе с теми, что тоже падали с высот… Я охрипла, крича от ярости, страха и усталости… Потом, уже после боя, я поняла, что бреду по безлюдному голому полю; и была я так же одинока, как холодна вечность… Еще и сейчас я порой нахожу след того боя или встречаю старого товарища, который проходит мимо, не смея поднять глаз.