Источник счастья - Полина Дашкова

Москва, 2006

Дверь квартиры на Брестской Кольт открыл своим ключом. Вошёлтак тихо, что даже пудель Адам не сразу его услышал и приковылял в прихожую,когда Пётр Борисович уже снял куртку.

Вслед за псом явился охранник-сиделка, отставной майорспецназа по кличке Бутон. В полумраке Кольт заметил направленное на него из-задверного косяка дуло.

— Успокойся, Бутон, это я.

— Пётр Борисович, виноват, не узнал. — Майор включил свет,опустил свою пушку. — Не ждал так поздно. Заснул. Извиняюсь.

Он был сонный, опухший, на мятой щеке отпечатались складкинаволочки.

— Ну, как тут дела? — спросил Кольт.

— Так себе. От еды отказывается, только воду пьёт. Ещёсутки, и придётся кормить через зонд.

Кольт вошёл в комнату. Старик лежал пластом на кровати,накрытый до горла одеялом. Рядом, на тумбочке, валялась шапочка-калетка. Встеклянной коробке, в голубоватой жидкости, отдыхали вставные челюсти. ПётрБорисович присел на край кровати. Агапкин застонал и открыл глаза.

— Федор, ну что ты устраиваешь спектакли? Мы же все обсудилии поняли друг друга.

В ответ старик застонал громче и дёрнул головой.

— Ну-ка, давай я тебя посажу, зубы вставим и поговорим.

Кольт отдёрнул край одеяла. Старик был закутан в белуюткань, туго спелёнат, как младенец.

— Эй, Бутон, ты совсем очумел? Ты что, смирительную рубашкуна него надел? — крикнул Кольт, осторожно перевернул старика на бок, принялсяразвязывать узел.

— Пётр Борисович, так я по инструкции, на ночь.

Узел не поддавался. Старик мычал, шамкал, шевелил локтями.

— Что стоишь, как столб? Помоги, ножницы принеси, разрезатьэту дрянь.

— Зачем резать? Я так развяжу. Он, знаете, ползает покомнатам, когда ему нужно, очень даже ловко и быстро. Руки у него сильные.

Через минуту Агапкин был свободен. Кольт стянул с него черезголову белый балахон с длиннющими рукавами. Бутон принёс фланелевую пижаму,старика протёрли влажной губкой, переодели, вставили челюсти. Кольт действовална пару с Бутоном, быстро, ловко, как заправская сиделка. Десять лет назад он также возился со своей умирающей парализованной матерью.

— Ползает, говоришь? Руки сильные? Кто тебе дал такуюинструкцию? Кто? Голова есть? Совесть есть? — нервно проворчал Кольт, когдастарика пересадили в кресло.

— Зубов, твой пёс, чекушник, — ответил за Бутона старик, —он приказал. А этот исполняет. Дай мне телефон.

— Вот видите, Пётр Борисович, — сказал Бутон, — что тутможно сделать?

— Иди на кухню, свари кофе. Ему со сливками, мне чёрный,крепкий. Иди!

Бутон удалился. Кольт придвинул своё кресло ближе к старику.

— Ты хочешь позвонить в Германию?

— А куда же ещё? — старик задвигал ртом, удобней устраиваясвои челюсти.

— Зачем тебе это нужно, Федор?

— Он должен узнать от меня.

— Тебе приятно сообщать такие новости?

— Приятно, неприятно — какая разница? Это моя обязанность. Явсегда держал его в курсе, я был главным и единственным источником информации.

— Успокойся. Ты давно на пенсии, и он тоже.

— При чём здесь пенсия? Что ты несёшь, Пётр?

— Да, действительно ни при чём, — Кольт вздохнул. — Язакурю, не возражаешь?

— Кури. Твой чекушник дымит, меня не спрашивает.

Кольт застыл с сигаретой во рту, с зажигалкой в руке.

— Ты хочешь сказать, он был здесь без меня? Когда?

— Позавчера. Он тебе разве не докладывал? — губы старикасморщились в усмешке. — Смотри, Пётр, как я тебя удивил. Дай телефон.

— Подождём до утра. Сейчас у нас половина второго ночи,стало быть, там половина двенадцатого. Он спит.

— Дай компьютер, я отправлю почту.

— Ты представляешь, что с ним может случиться, когда онпрочитает такое сообщение?

— Ладно, подождём, — легко согласился старик.

Бутон вкатил столик. Кольт залпом выпил кофе из маленькойчашечки, потом зажёг свою сигарету. Старик пил медленно, причмокивал, смаковалкаждый глоток. Кольт не отвлекал его, встал, приоткрыл окно, дымил на улицу.Звякнула чашка, старик облизнул губы и сказал:

— Если твой пёс чекушник убьёт Таню, ты за это будешь горетьв аду.

— Прости, что? — Кольт загасил сигарету и вернулся в своёкресло.

— Ты отлично меня слышал, Пётр.

— Слышал, но не понял. Таня умерла в семьдесят шестом, вНицце. Ты сам рассказывал, как навещал её могилу там, на русском кладбище.

— Извини. Я оговорился. Но ты знаешь, кого я имел в виду.Таня умерла в Ницце, а через два месяца в Москве родилась Соня. Прошло тридцатьлет, и твой пёс убил её отца.

— Так, стоп! — Кольт резко встал и прошёлся по комнате. — Японимаю, тебе мой Зубов не нравится. Но из этого не следует, что он убил. Каквообще тебе такая чушь в голову пришла? Дмитрий Лукьянов умер от остройсердечной недостаточности.

— После того, как посидел с твоим чекушником в ресторане.Это был их последний разговор. Чекушник понял, что всё бесполезно, что онпроиграл окончательно, и это тупик.

— Дмитрий Лукьянов умер сам. Естественной смертью. Тебе,Федор, рассказала об этом его дочь, Соня, — медленно, хрипло проговорил Кольт.

— А, уже прослушал запись? — старик усмехнулся. — И ничегоне понял? Или не захотел понять? Ты разве не слышал, как она сказала, что уотца было здоровое сердце?

— Ну, он мог и не сообщать ей о своих болячках, — неуверенновозразил Кольт, — а если учесть его возраст и пережитое потрясение…

— Да. Потрясение, — старик пожевал губами, — надо было датьему опомниться, подумать. А твой пёс попёр напролом.

— Неправда. Он действовал спокойно, мягко. У них сложилисьнормальные доверительные отношения, — тихо возразил Кольт.

— Это он тебе так докладывал.

— Он записывал каждый разговор. Я прослушивал записи. Я незаметил ошибок.