Операция «Наследник», или К месту службы в кандалах - Светозар Чернов

12 ноября, среда

Первые дни из тех полутора недель, которые Артемий Иванович провел в обществе и на содержании Рухли Блидштейн, показались ему настоящим адом. И дело было даже не в том, что она кормила его исключительно пустыми спагетти с чесноком. Артемий Иванович катастрофически не высыпался. Днем за стенкой шумные еврейки голосили так, что дрожала тонкая дощатая перегородка в разводах от раздавленных клопов и изсверленная любопытными соседскими детьми. А ночью Артемий Иванович безжалостно выгонялся на улицу теми отвратительными типами, которых приводила к себе мадам Блидштейн, и он вынужден был спать на скамейке под открытым небом у вонючего канала, если успевал занять это место раньше других таких же как он бедолаг-сутенеров, изгнанных заступившими на трудовую вахту супругами.

Сперва он им искренне завидовал. Редко кто из них появлялся около скамейки чаще двух раз в неделю. Но вскоре ему открыли глаза на положение вещей. Произошло это после того, как один из претендентов на скамейку принес с собой бутыль изюмной водки. Выяснилось, что среди своих коллег Артемий Иванович находится в наилучших условиях, так как те были мужьями проституток, а Владимиров — вольным орлом, который мог улететь в любой момент, кабы не держали харчи. Кроме того, поскольку супруги его односкамейников пользовались у сильной половины человечества гораздо меньшим успехом, чем мадам Блидштейн, в светлое время суток доморощенные горе-сутенеры вынуждены были еще сами заниматься разным гешефтом: починять лапсердаки соотечественникам, тачать обувь, скупать старье и вылавливать всякий хлам из каналов.

Спустя еще несколько ночей Артемий Иванович настолько сошелся с бедолагами, принося им иногда на закуску холодные слипшиеся спагетти в куске обоев, что те согласились обучить его итальянскому языку, не требуя за то никакой платы. Не умея объяснить по-русски тонкостей итальянского языка и его отличий от германско-еврейского жаргона, на котором изъяснялись сами, его новые товарищи записывали их в коленкоровую тетрадку мадам Блидштейн, снабжая рисунками вместо переводов. К концу недели пребывания в гетто Владимиров мог бегло здороваться по-итальянски, просить милостыню и благодарить в надежде на дальнейшие подаяния. На десятый день скамейные его друзья решили, что Артемий Иванович дозрел до более серьезных понятий, и покрыли листки в коленкоровой тетрадке его хозяйки новыми лингвистическими единицами, на этот раз без рисунков. На следующее утро, едва последний гость покинул жаркую постель Рухли Блидштейн, Артемий Иванович бросился к своей сожительнице за разъяснениями.

— Рухлечка, Рухлечка, скажи-ка мне, что значит по-русски: «пискатойо»?

— Нужник.

— А «какатойо»?

— То же самое.

— Надо же! Дерьмо и по-итальянски «кака»! — удивился Артемий Иванович. — Тоже мне латыняне! Тацитусы-вергилиусы! Колизеи! Слушай, а как по-русски слово «каццо дуро»?

— Это такое качество некоторой мужской части, которого у твоей части я никогда не видела, — огрызнулась мадам Блидштейн.

— Ну, если ты говоришь про голову, то никакой «каццо дуро» в ней не сыщешь. Петр Иванович Рачковский однажды даже сказал обо мне нашему послу в Париже барону Моренгейму: «Самая светлая голова во всей Заграничной агентуре».

Артемий Иванович, конечно, соврал. Разговор об исключительных качествах верхней конечности Владимирова между Моренгеймом и Рачковским действительно состоялся, однако слова Рачковского были чуть более точны в определениях: «Самая пустая голова», — сказал тогда Петр Иванович. Но Владимиров быстро позабыл эти несущественные ньюансы и сейчас был совершенно искреннен в своей лжи.

— А сейчас я сам угадаю. Интересно, если итальянский язык столь похож на русский, то почему я ни черта их не понимаю? Слово «фоттере» означает «фатеру», правильно?