Стихийное бедствие - Валентина Мельникова

— Как прикажешь, командир!

Максим подошел к ним вплотную и пристально посмотрел на Верьясова:

— Выходит, это ты Чингис? Что ж не вспомнил свою кличку, когда тебя об этом спрашивали?

Сергей перекинул автомат из руки в руку и ухмыльнулся;

— И что с того? Чингис я или нет, какое тебе, спрашивается, дело? Садыкова надо было убрать, и я это сделал руками Катаева. Но про вас, честное слово, речи не шло. Вы сами ввязались в драку. Впрочем, сделали то, на что я даже не смел надеяться. Горбатова рано или поздно все равно пришлось бы ликвидировать.

— Ну, ты мерзавец! — Максим покачал головой. — Я знаю тебя очень давно и то поражен твоими талантами.

— Жизнь такая! — Верьясов хлопнул его по плечу. — Нас учили служить Родине, учили защищать ее безопасность, и муки совести ни при чем, если приходится избавляться от врага. Здесь любые способы хороши. Не мне тебя учить, Максим! Еще неизвестно, как бы ты повел себя в подобной ситуации. В поганые моменты работаем погаными методами, иначе не выжить…

Максим молча смотрел на бывшего друга.

В принципе Сергей абсолютно прав. Будь он сам при исполнении, разве не поступил бы точно так же? Хотя при чем тут служба? Сейчас они действительно просто пытаются выжить. И думать в это время о чистых руках и позволять угрызениям совести загонять себя в угол значит только одно — окончательно и бесповоротно подчиниться судьбе, которая, как известно, не щедра на пряники…

Правда, они не очень-то идут у нее на поводу и, пытаясь выжить, не теряют надежды помочь многим тысячам людей, которые не подозревают, что их вот-вот может настигнуть смерть…

Его взгляд вновь остановился на Верьясове. Но тот, казалось, уже забыл о Максиме и его словах.

Два дюжих спецназовца, заломив руки Зайнулле, волокли его к катеру, а Верьясов шел следом и что-то говорил назидательным тоном, словно учитель, порицающий нерадивого ученика.

Максим отвернулся, затем подошел к Ксении и взял ее за руку.

— Ксюша, вы с писателем и Анютой останетесь здесь. Мы не знаем, что нас ждет на перемычке, но там будет очень опасно. Эти ребята — фанатики.

Они пойдут на что угодно, — кивнул он в сторону Зайнуллы.

— Но как же съемки? — Ксения неожиданно для себя заплакала. — Я хочу сказать… Моя работа…

Ты… — Она обхватила его за плечи и, захлебываясь слезами, запричитала:

— Господи, родной мой, возьми меня с собой… Я умру, если с тобой… Возьми меня… Я умею стрелять… Я буду с тобой… — Она умоляюще заглядывала ему в глаза, но Максим отводил взгляд в сторону и непреклонно качал головой.

— Нет, Ксюша, я не могу… Останешься здесь…

Там очень опасно!

— Максим, но я ведь люблю тебя! Максим… — Она обняла его за шею и уже не говорила, а просто плакала.

— Ксения, — Костин подошел к ним, взял женщину за руки и оторвал от Максима, — нельзя плакать накануне боя. Мужчины начинают себя жалеть и от этого слабеют. Нам нельзя сейчас слабеть, Ксения. Нам нужно вернуться. И если вы любите Максима, то немедленно успокоитесь.

— Да, да. — Ксения посмотрела на него более осмысленно. — Мы остаемся. Только… — она оглянулась на Ташковского, который держал на плече камеру, — как же…

— Съемки я беру на себя. У Верьясова найдутся ребята, которые, сделают это более-менее профессионально. Надеюсь, это лучше, чем ничего?

Ксения улыбнулась:

— Спасибо вам, Юрий Иванович! Вы — поразительный человек! Всегда найдете выход.

— А это наша работа, — ответно улыбнулся Костин, — сначала откопать вход, а потом найти из него выход. — И он хлопнул Максима по плечу:

— Пошли, брат! Скорее уйдем — быстрее вернемся!