Легкие шаги безумия - Полина Дашкова

Павел Севастьянов по кличке Сева, двадцатидвухлетний боевикясеневской группировки, впервые в жизни сидел в КПЗ. Ему определили в забитойдо предела камере место у параши. Вонь и духота не давали уснуть. К этомуприбавилась чесотка.

Лежа ночью на нарах, глядя в гнилую темноту камеры, Павелчесался до крови и думал о том, что лучше бы его взяли сразу, вместе со всеми,а не через несколько дней.

Он был единственным, кому удалось уйти и осесть на дно послеразборки с дроздовской командой в «Витязе». Он сам удивился, что ушел таклегко, и поверил, дурак, будто и дальше ему повезет. Но заложили свои же.Только свои знали, что он мог прятаться у Наташкиной бабки, в старойзаброшенной деревне Коптево под Тулой. Только свои. Сами менты не то что бабку,и Наташку не вычислили бы. Никто про их дружбу-дюбовь не знал, даже родители.

А теперь выходит, что лучше бы его взяли сразу, со всеми.Тогда не шили бы ему еще одну тяжелую «мокруху». Кто-то шлепнул-таки певцаАзарова, уцелевшего при разборке. И по всем раскладам получалось, что именноон, Пашка Севастьянов, первый подозреваемый. Азарова шлепнули утром, а Пашкувзяли поздно вечером. Он вполне мог смотаться в Москву из села Коптева ивернуться обратно. И мотив у него был, и время. А что бабка Наташкина,слепая-глухая, честно сказала, что никуда Пашка не уезжал в тот день, наоборот,крышу чинил, так это не в счет. Никто его, кроме бабки, на крыше не видел. Аона ведь слепая, глухая, ей девяносто лет. Она перепутать может и день, и час,и самого Пашку. Не в счет такой свидетель. Единственный свидетель – не в счет.

В тесной камере, под храп, стоны и сонные бормотаниясоседей, Пашка Севастьянов думал о том, что менты с удовольствием скинут нанего убийство Азарова. И нет у него ни малейшего шанса отмазаться. А это вышак…

Уснуть Севастьянову удалось только на рассвете. Это былдурной, нездоровый сон. Зудела кожа, расчесанная до крови, снились кошмары,вставало из тухлой темноты смеющееся гладкое лицо Азарова, даже песенка звучалав ушах про неверную любовь.

– Уйди! – орал Пашка во сне. – Я тебя не мочил! Уйди! Вкамере был подъем, нарастала волна привычных звуков: кашель, кряхтение, унылыематюги просыпающихся соседей. Кто-то мочился у параши, и брызги летели прямо наПашку. Лязгнуло железо, загремели миски с утренней баландой. Пашка тер кулакамислипшиеся, мутные глаза, тряс головой, чтобы кинуть с себя остатки кошмарного,тяжелого забытья.

– Севастьянов! На допрос! – услышал он сквозь звон в ушах икамерный шум.

Его ввели в пустую камеру. За столом сидел опер Сичкин.Пашка удивился и обрадовался. Он думал, допрашивать будет следователь, старыйкозел с колючими ледяными глазками, безжалостный, въедливый, к тому женекурящий. А этот опер – совсем другое дело. Он по сравнению со следователемпросто отец родной.

– Чайку бы, – промямлил Пашка, затравленно озираясь посторонам, – и это, покурить дайте!

Сичкин вызвал дежурного, чаю принесли горячего, сладкого икрепкого. Пашка зажмурился от удовольствия. А добрый опер выложил перед ним ещеи два бутерброда, с колбасой и с сыром. Потом сигареты протянул.

– Здорово ты влип, Паша, – вздохнул опер, закуривая, – оченьздорово влип. Но это ты и без меня знаешь.

– Я не убивал, – ковыряя отбитый уголок стола и не глядяоперу в глаза, произнес Севастьянов, – когда был тот базар с дроздовскими, япалил как все. Это правда. А певца я не убивал.

– Ты, Паша, человек грамотный. Ты понимаешь, чтоединственный твой шанс не получить вышака – это если мы найдем настоящегоубийцу. Понимаешь?