Дети рижского Дракулы - Юлия Ли

В моей камере есть кольца, вделанные в стену, чтобы удерживать скованными руки. Они подтащили Еву, все еще облаченную в подвенечное платье, к стене, сковали ей руки, вбив болты в кольца, и ушли. Она долго плакала, а теперь уснула.

6 нояб. Я молил его прекратить это. Два дня она оставалась прикованной к стене. Чего он хочет? Почему молчит?

17 нояб. Ева слабеет, ничего не говорит. Что могло произойти между ними? Меня точит мысль, что она знает причину перемены. Что же там, наверху, между ними произошло? Я пытался звать на помощь. Никто не явился.

3 дек. 1889 г. Все образуется! Мы найдем как спастись. Я смог выкорчевать один камень из стены, лежащий не так крепко. Едва сюда кто зайдет, получит от меня тяжелый привет. Хоть бы это был Тобин.

5 янв. 1890 г. И вот я снова здесь! Едва не убил человека, чуть не помер от холода – вот печальный итог моего побега. Слуга получил удар, но лишь потерял сознание. Теперь он изводит меня мелкими пакостями, выливает питьевую воду на пол, роняет еду, топчет куски хлеба. Ева совсем плоха. Я скрывался в соснах неделю, потом они привели псов. Так и не нашел, как выбраться за пределы стены. Холод сделал меня немощным. Там всюду снег и лед.

Ева сильно сдала. На мое возвращение она отозвалась слабым движеньем век. Я сел подле нее, взял в руки лицо. Оно осунулось, кожа стала тонкой, вся прокрыта трещинками. Я зову ее, она не слышит. К сухим губам пристала прядка волос. Она вздрогнула, когда я попытался ее убрать. Вздрогнула и опять замерла. Тонкая ниточка крови от уголка губ, где была эта прядка, заструилась к подбородку. Кажется, если она сделает движение головой чуть сильнее, то тонкая шея с пергаментной кожей не выдержит. За неделю моего отсутствия никто не удосужился дать ей и глотка воды.

Теперь напоить ее составляет большую трудность.

Два месяца стоя на коленях, с руками, воздетыми над головой. Ее пальцы помертвели, сделались тоньше веточек сирени, стали видны кости ключиц, острые плечи.

14 янв. 1890 г. Тобин пришел посмотреть, постоял, преисполненный торжества, и ушел. Ева встрепенулась, стала молить его о прощении. Слова едва различимы. Но тотчас потеряла сознание и теперь никак не придет в себя. В ее глазах, в последний раз загоревшихся жизнью, было столько жалости. Что она могла ему сделать? Неужто измена, предательство стало виной всепоглощающей ненависти Тобина? Но что бы она ни натворила, она не заслуживает таких мучений. Я должен найти способ выйти. Выйти и добраться до людей, чтобы кто-то вытащил ее из этих кандалов.

Она почти не двигается, не говорит – безмолвное распятое тело невесты. Порой Ева не подает признаков жизни днями, ее дыхание едва уловимо. Временами я ловлю себя на непростительной мысли, что жду ее смерти, как собственного избавления. Порой еще верю, что есть путь к спасению, и часами перемалываю в голове молитвенные речи к нашему истязателю, которые, рождаясь во мне, тотчас умирают вместе с надеждой, что Еву можно будет когда-нибудь выходить после такого.

5 фев. Она едва дышит, черты лица несут следы близкой кончины. Я два дня провел у двери, скуля как пес. Безотчетно рыдал. Никто не приходит. Еду приносят раз в три-четыре дня. Все реже и реже. Почему он не приковал к стене меня? Почему ее? Тобин, злодей, ты ответишь за это! Дай ей умереть в постели!

12 марта. Она больше не дышит.

15 мар. Он явился. Он как будто не понимает, что я ему говорю. Она умерла! Евы больше нет. О боже, пошли мне смерть.

27 мар. Я с трудом заставляю себя писать эти строки. Но это единственное, что, может быть, когда-нибудь станет свидетельством против этого безумца. Он сумасшедший, он сошел с ума неделей, месяцем ранее, годом, еще в далеком отрочестве. Он болен, а я не замечал этого. Ева все еще в моей камере. Ее тело, облаченное в ставшее изжелта-серым подвенечное платье, уже перестало так сильно раздуваться. Натянутая кожа будто ссохлась и сходит пластами с лица.

У меня нет смелости приблизиться к ней.

7 апр. Ева, простишь ли ты меня? Я виноват, кругом виноват. Я не должен был любить сестру… играть в эту показную любовь. Что же я наделал!

20 апр. Боже, что мне делать?

23 апр. Нет, что я несу. Она еще жива! Жива, моя Ева живая, слава Богу. Я гладил ее лицо, оно почернело немного. Это подвальная пыль. И запах… необходима ванна, мыла, пудры и только. Ее лицо ожило, оно мягкое и влажное, рот приоткрыт – я слышу дыхание. Она что-то шепчет. Она говорит со мной! Хочет рассказать что-то. Наверное, о том, что же между нею и Тобином там, наверху, произошло. Слава Богу, мне лишь показалась ее смерть, привиделась. Тобин сжалится, сжалится. Теперь сжалится.

3 июня 1890 г. Я переместился в другую часть камеры. Все, о чем я могу думать, – о ее прахе. Здесь запах кажется не таким удушающим. Эти люди… Кто все эти люди, что спускают мне воду и куски хлеба? Они ведь видят ее? Приходят и уходят. И видят ее.

6 июня. Наверное, я вижу ее один. Это все кошмарный сон. Мне мерещится, что я заперт в подвале, а за стеной тлеет прах моей невесты. О сестра моя! Ее дух преследует меня, точно тень отца Гамлета. Я повинен в ее смерти. Тобина ниспослал мне сам дьявол. О, кто ты, Тобин? Ангел мщения? Люцифер…»

Соня остановилась, задыхаясь, потянулась рукой к горлу.

– Можно мне… воды? – попросила она.

Даша тотчас затушила свою папиросу и, кашляя, отправилась в столовую, где на столе стояли бокалы и графин.

– Я буду читать сам, – сказал Данилов. Кажется, сердце учителя начало костенеть, он уже не бледнел, не ронял слезы, не трясся в истерике. Он встал и принял записи из рук Сони, прошептав тихо:

– Простите, что приходится делить со мной весь этот ужас, – и сел обратно.

Даша вернулась с бокалом, Соня чуть пригубила воды, ощутив, что больше проглотить не в силах. Эта сцена будет теперь вечно преследовать ее в снах. Несчастный отец Данилова, страдающий в заключении, вынужденный жить в стенах тюрьмы, где рядом гниет и разлагается тело его возлюбленной, бедная мать Гриши, погибшая в таких нечеловеческих муках! Она прожила несколько месяцев, прикованная к стене теми кольцами в подвале, которые Соня сегодня рассматривала и к которым прикасалась.

– Данилов, – позвал из своего дальнего угла Бриедис, сидевший далее всех, в том кресле у окна; ширму убрали к стене. – Вы знали, что у вас был брат… точнее, дядя, родившийся в году эдак в 1856-м?

– Да, знал. От меня не скрывали. Родился в 1856-м, умер в лечебнице в 1861-м.

– Вы уверены?

– Раз в два года до того, как я поступил в Москву, мы ездили с родителями на его могилу, расположенную на кладбище у лечебницы. Его звали Григорием Львовичем Даниловым. – Гриша перевел дыхание. – Как и меня.

– А вам не приходило в голову, что ваш дядя остался жив?

– Это невозможно! – Данилов выпрямился.