Дети рижского Дракулы - Юлия Ли

После ужина, состряпанного девушками на скорую руку из продуктов, аккуратно разложенных рукой дотошной миссис Маклир в буфетах кухни Синих сосен, все с притворной нарочитостью и громко, чтобы Каплан их услышал, стали прощаться и расходиться, желая друг другу приятных снов. Каплан был удивлен, с каким неряшливым видом они явились в библиотеку, но поинтересовался только тем, в какой род крокета играли ребята. А когда те в девятом часу ушли в свои спальни, пожал плечами и тоже отправился спать. В доме было множество спален с аккуратно застеленными кроватями, точно намеренно приготовленными для встречи гостей. Пристав вновь посмеялся над чистоплюйством здешних слуг.

– Когда у тебя на попечении прокаженный, привыкаешь к вечным попыткам себя обезопасить, – пояснила Даша. – Наверное, тот, кто здесь служил, тем и был занят, что следил, чтоб ни соринки не упало на все эти белые ковры и обивку. Или Тобин требовал такой чистоты. Так он старался восполнить свое нездоровье. Но я все же рекомендую лечь в одежде и не пользоваться подушками.

Три раза Соня бегала на цыпочках из своей комнаты к дверям отца. И когда до нее донесся благословенный храп, она поспешила в комнату Даши. Будущая курсистка сидела за столом, нависнув над книгой: взяла с собой учебник, надеясь найти час-другой на подготовку к поступлению.

Команда сыщиков собрала благодаря догадке Гриши богатый улов, в числе которого была целая тетрадь, помеченная буквой «Н», правда, лишенная обложки и чрезвычайно тонкая, тоньше ученической, но дающая начало всему дневнику и исписанная чернилами.

Они тихо спустились в столовую, где стоял длинный обеденный стол. Гриша снес фотоаппарат и уже устанавливал его на штатив для съемки страниц.

– Отберем те, которые совсем ветхи. – Арсений пристраивал записи у объектива. Но страницы долго пролежали согнутыми, скрученными в свитки, и не хотели располагаться ровно. Больше всех пострадала та часть дневника, листы которой были сшиты, но чернила еще держались. А вот грифельные записи осыпались и истирались от каждого прикосновения.

– Их можно отутюжить, – сказала Даша.

– Нет, тогда грифель сотрется совсем, – тотчас возразила Соня. – Нужно раздобыть два стекла. Расположить листы между двумя стеклами.

– Данилов, вы не против, если я выну из оконной рамы в той комнате, где стоит рояль, пару стекол? – и, не дожидаясь разрешения, Арсений исчез за дверьми.

Вышло около семидесяти листов, исписанных с двух сторон. Девушки раскладывали их по порядку, следуя буквенным обозначениям, которые они решили сделать в подвале, чтобы не потерять последовательности всех записей. В левом верхнем углу Соня делала пометку карандашом – писала ту букву, которая соответствовала нацарапанной гвоздем на камне.

Они перекладывали листки осторожно, брали их кончиками пальцев, точно древние манускрипты, устлав ими почти весь стол. Арсений, тщательно их изучив, выбрал пятнадцать страниц. С осторожностью располагая их меж стекол, они отсняли кадр за кадром.

– Жаль, что нельзя сделать фотокарточку больше, – вздохнула Соня.

– У нас будут негативы, мы попробуем распечатать большие карточки. – Данилов снимал фотоаппарат с треножника. – Я слышал, что такое возможно.

Он опять был тих, краска сошла со щек. Беднягу ожидала пытка в семьдесят страниц рукописного текста откровений его порочного отца. Соня так переживала за Гришу, что совершенно позабыла о своей ревности к Даше. Четверть часа назад они рука об руку увлеченно занимались тетрадными страницами, на миг Соня перестала на нее злиться, радуясь возрожденной дружбе.