Имя мне - Красный - Орхан Памук

Я злюсь на него за то, что, работая, он счастлив не погружением в свой дивный мир, а мыслями о чужих похвалах. Злит меня и то, что он при этом думает о деньгах, которые ему заплатят. Вот насмешка судьбы: иные художники и одарены скупее Келебека, а умеют во время работы безоглядно отдаваться искусству – не то что он.

Стремление преодолеть эти недостатки заставило Келебека доказывать, что и он тоже предан искусству. Этим вызвано его пристрастие к едва видимым глазу рисункам, кои некоторые художники (не от большого ума, ибо очень многие из-за этого слепнут в молодом возрасте) умещают на ногтях или рисовых зернышках. Однажды я спросил его, не оттого ли им так овладела страсть к едва заметным изображениям, что он стыдится дара, которым с избытком наделил его Аллах. Ведь только бездарные художники, желающие легко и быстро стяжать славу и понравиться тупоголовым вельможам, способны увлеченно вырисовывать на рисовом зернышке дерево со всеми листочками.

Поскольку Келебек старается не для своих, а для чужих глаз и никак не может преодолеть желание понравиться, он больше, чем кто бы то ни было, зависим от похвалы и внешних знаков почитания. Желая полностью обезопасить себя от нападок, он мечтает стать главным художником. Об этом упомянул Кара.

– Да, – подтвердил я, – мне известно, что Келебек метит на мое место и строит ради этого всяческие козни.

– Может ли он из-за этого убивать своих братьев-художников?

– Может. Ибо он большой мастер, но сам того не знает и не способен забывать обо всем на свете, когда рисует.

Едва сказав это, я понял, что именно Келебека хотел бы видеть во главе мастерской после моей смерти. Зейтину я не доверяю, а Лейлек, не сомневаюсь, рано или поздно, сам того не заметив, станет проводником европейских методов. Мне грустно, что я считаю Келебека способным на убийство. Однако его потребность быть любимым – качество, необходимое, чтобы управлять мастерской и одновременно хорошо ладить с султаном. И вообще, если что и можно противопоставить хитрости европейских мастеров, которые, рисуя кардиналов ли, мосты ли, или же лодки, свечи, церкви, конюшни, быков, колеса, передают мельчайшие подробности, отображают игру света и тени – будто подобные мелочи одинаково ценны для Аллаха, будто создают они не рисунок, а саму действительность, – если что и можно противопоставить сему обманному искусству, так это чувство цвета и веру в цвет, которыми обладает Келебек.

– Случалось ли вам заходить к нему в дом без предупреждения, как к другим художникам?

– Взглянув на работы Келебека, сразу понимаешь, что он умеет и любить, и огорчаться всем сердцем, что он знает цену любви. Однако, подобно всем любителям цвета, он непостоянен и легко увлекается. Высоко ценя его за необыкновенное чувство цвета и чудесный дар, данный ему Аллахом, я внимательно наблюдал за ним и весьма хорошо его изучил. Естественно, прочие художники в таких обстоятельствах быстро начинают завидовать, и отношения между мастером и учеником подвергаются испытанию. Однако Келебек никогда не обращал внимания на кривотолки, потому и милых сердцу воспоминаний о нем осталось у меня немало. В последние же годы, после того как он женился на красивой дочери лавочника из своего квартала, у меня не возникало желания заходить к нему в дом, да и случая удобного не было.

– Говорят, Келебек на всякий случай свел дружбу со сторонниками ходжи из Эрзурума, – сказал Кара, – надеясь выйти сухим из воды и даже оказаться в выигрыше, если эти святоши ополчатся против наших сурнаме, в которых рисуют кого попало, от поваров, торговцев шашлыком и плотников до фокусников, дервишей и танцоров в женских платьях, если они поднимут голос против наших зафернаме, где изображаются битвы, оружие и кровь, если все это будет подвергнуто запрету, как противоречащее установлениям ислама, и художникам придется вернуться к книгам и образцам старых персидских мастеров.

– Даже если мы снова начнем рисовать как во времена Тимура, даже если мы во всех мелочах будем следовать образу жизни и приемам тех мастеров – после меня это лучше всего получится у сметливого Лейлека, – в конце концов так и так все будет забыто, – безжалостно отрезал я. – Потому что все захотят рисовать как европейцы.

Верил ли я сам в правоту этих ужасных слов?

– Эниште говорил то же самое, – еле слышно прошептал Кара. – Но он надеялся на лучшее.