Тайное становится явным - Марин Монтгомери

Меня передергивает от одной мысли о том, что Шарлотта может оказаться в моем грязном бетонном подъезд и хуже того – войти в прокуренную неубранную квартиру. Диана редко утруждает себя тем, чтобы сделать что-нибудь по дому – хотя бы положить на место вещи. К тому же, когда в небольшую квартиру набивается четверо человек, она сразу начинает выглядеть еще меньше и еще непригляднее.

– Элли, – осторожно говорит Шарлотта, – если ты можешь подняться на четвертый этаж, то и я как-нибудь справлюсь.

Я молча наблюдаю за тем, как какой-то бродяга пытается выкопать на нашей помойке что-нибудь, что можно сдать в металлолом. Шарлотта осматривает наш двор тревожным взглядом и спрашивает: «Ты уверена, что сама все сделаешь?»

– Я здесь живу. Это мои соседи.

– Ладно. Но не поднимай ничего тяжелого.

– У меня есть чемодан на колесиках, – пожимаю я плечами. – В подъезде есть пандус, так что спустить его будет легко.

Шарлотта красноречиво приподнимает брови, но уступает и кладет руки обратно на руль.

– Я быстро поговорю с Ноем, пока ты будешь занята, но если понадобится помощь – перезвони мне, и я поднимусь.

Я выдавливаю улыбку и иду через парковку к парадной лестнице. За зданием есть пандус – обычно его используют при доставке каких-нибудь тяжестей. Раньше этот дом был то ли психушкой, то ли просто больницей. А может, это просто слухи, которыми дети постарше пугали меня в детстве.

Я решаю, что подняться по лестнице будет быстрее. Но уже на полпути выбиваюсь из сил, и мне приходится схватиться за перила, чтобы перевести дух.

Когда я подхожу к двери квартиры, то с раздражением обнаруживаю, что она не заперта. Дальше еще хуже. Кухня выглядит так, словно с тех пор, как я ушла, на ней никто не убирался.

Я решаю немного прибраться – Шарлотта все равно занята разговором с Ноем. Я загружаю в посудомойку грязную посуду, затем протираю кухонный стол и стойку. Кухня у нас крошечная, так что я не утруждаю себя мытьем пола, а просто протираю его парой бумажных полотенец. Встать на четвереньки, чтобы как следует этим заняться, я все равно не могу, но благодаря моим усилиям становится немного чище. Мальчишки вообще вечно рассыпают крошки или проливают на пол сок – ну, когда у нас есть еда, конечно.

В гостиной творится форменная катастрофа. Я никак не могу найти пылесос, поэтому просто опустошаю в мусорный пакет пепельницу и собираю по комнате пустые бутылки и консервные банки. Везде разбросаны старые газеты и чеки. Чеки я оставляю, но пока разбираю бумаги, то замечаю пару нераспечатанных конвертов из моей прошлой школы. А под ними – письмо из исправительного учреждения Хаббертон. Брать его с собой в дом Шарлотты я не хочу, так что решаю прочитать прямо здесь. Отец пишет, что хочет извиниться за свою вспышку гнева. Конечно, называет он это по-другому: «помутнение в суждениях». Я отправляю письмо в пакет с мусором вместе со всей остальной почтой.

Потом захожу в комнату мальчишек – там, в шкафу, у меня тайник, где лежат мои вещи. Шкаф старый, встроенный в стену, больше похожий на гардеробную, и им никто не пользуется. Не то чтобы место было таким уж тайным, но там можно хранить что-нибудь крупное, и никто из домашних никогда туда не залезет.

Спальня мальчишек выглядит так, словно по ней прошелся ураган: игрушки и кусочки от паззлов раскиданы по всей комнате, и этот цветной мусор покрывает собой почти весь ковер. Я наступаю на детальку лего и еле сдерживаюсь, чтобы не заорать что-нибудь нецензурное. Хватаюсь за дверцу шкафа, пытаясь удержать равновесие. Немного придя в себя, нахожу чемодан и сгребаю с полки свою одежду.

Этот чемодан со мной уже долгие годы – и вовсе не потому, что я разъезжаю по отпускам. Его мне дали в службе опеки, потому что мне часто приходилось переезжать с места на место.

Я вырываю лист из тетради и пишу Диане записку, в которой сообщаю, что я переезжаю к Джастину. Затем цепляю записку на холодильник и пишу еще одну, на этот раз мальчишкам – о том, как со мной связаться и все такое. Еще раз указываю свой номер на случай, если старая бумажка с номером уже потерялась.

Потом выхожу из квартиры, запираю за собой дверь и ухожу, не оборачиваясь. В подъезде чем-то воняет, и запах такой сильный, что меня чуть ли не выворачивает.

Спускаться по пандусу гораздо легче, чем подниматься по лестнице. И колесики у чемодана все еще неплохо работают и вполне бодро едут по бетонному покрытию.

Шарлотта, должно быть, говорит по телефону через систему автомобиля, подключенную через блютуз, потому что когда я подхожу поближе, то слышу, как она с кем-то разговаривает. Окно у нее немного приоткрыто.

Я встаю за голубым пикапом и прислушиваюсь. Голос Шарлотты звучит нетерпеливо.

– Ну и что мы тогда будем с ней делать? – взволнованно спрашивает она. И продолжает: – Я не хочу, чтобы она была в нашем доме.

Думаю, что на другом конце провода Ной. Он начинает что-то говорить, она пытается его перебить, а затем замолкает.

Желудок у меня скручивается в узел – и на этот раз запахи тут ни при чем.

Я закрываю глаза и опускаюсь на край грузовой платформы пикапа. Лицо у меня горит от стыда. Я сжимаю кулаки.

Никто не хочет иметь со мной дела.

Я обвожу пальцем шрам на запястье и вздыхаю.

Может быть, мне следует вернуться в квартиру и навсегда забыть и о Шарлотте, и о задании, которое мне поручил отец?

Это не Шарлотту тогда судили, а моего отца.

Это не Шарлотту тогда обвинили в преступлении, а моего отца.

Шестым чувством я понимаю, что мне нужно бежать от всего этого, но сейчас просто не могу сдвинуться с места, пытаясь придумать, что делать дальше.

Я жду, когда Шарлотта попрощается со своим собеседником, затем тяжело сглатываю и наконец набираюсь смелости, чтобы сделать шаг. Затем другой.

Я все еще прикидываю свои варианты, когда вдруг чувствую, что кто-то легонько трогает меня за плечо.