Свой ключ от чужой двери - Инна Бачинская

Мне как воздух нужна была тощая Сонечкина грудь, облаченная в удобную жилетку. Причем блеклые стати моей старинной подружки на расстоянии виделись ярче и объемнее. Воображение – великий художник, ни на миг не выпускающий из рук кисти.

Я нажал на знакомый звонок. Внутри квартиры мелодично тренькнуло. Раздались торопливые шаги – у Сонечки была стремительная походка, она не ходила, а бегала. Я, растроганный, стоял – весь ожидание. Дверь распахнулась, и Сонечка предстала передо мной в старом линялом халатике и жутких тапочках на босу ногу. Бледное личико, красные веки – видимо, читает по ночам.

«Ты?» – «Я!» – «Проходи».

И я прошел. Простая обстановка, много книг, беспорядок. Я уже и забыл о вечном беспорядке, царящем в ее квартире. На письменном столе – компьютер, учебники, засохший бутерброд на салфетке и чашка, возможно, забытая еще с вечера. Книги везде, даже на подоконниках и диване. Книги и журналы.

Я отодвинул книги и уселся в уголок дивана на свое некогда излюбленное местечко.

– Привет, – сказал беззаботно. То есть мне показалось, что беззаботно. На самом деле далеко не беззаботно.

– И тебе привет, – ответила Соня, устраиваясь в кресле напротив дивана, выжидательно глядя на меня. Как человек прямой, она не нуждалась во всяких «как ты?», «как дела?», «как, вообще, все?» – предпочитала сразу перейти к делу. Конечно, она была в курсе. Весь город был в курсе и полнился слухами и сплетнями, причем из самых достоверных источников. Других у нас просто не бывает.

– Плохо? – спросила Сонечка.

– Очень плохо! – честно ответил я. – Ты даже не представляешь себе, до какой степени плохо.

– Кофе?

– Давай!

Она вышла. Я проводил ее взглядом. Тонкие бледные ноги, из-под халатика торчит край ночной рубашки – рано еще, лишь слегка после двенадцати. Нечесаная и, скорее всего, неумытая. Это только Лия могла, едва продрав глаза, тянуться рукой за зеркалом и губной помадой. Нормальные женщины этого, как правило, не делают. Но и шляться в ночной рубашке за полдень тоже, знаете ли… как-то…

Предательское воображение мое, притворившись слепоглухонемым, уползло в глубины организма. Выворачиваться наизнанку мне перехотелось. А хотелось немедленно убраться подальше. Но как, чтобы не обидеть?

Я с благодарностью принял чашку с кофе, отпил. Кофе был хорош. Это она всегда умела. Сделал задумчивое лицо. Еще отпил. Нахмурился. Сонечка, наблюдая за моими маневрами, спросила прямо:

– Хочешь поговорить?

Сказать «Уже нет» я не посмел. Только кивнул – да, мол, хочу. За тем и пришел. Поместив чашку с кофе на правое колено, я задумчиво помешивал в ней ложечкой. Чашка в конце концов упала на пол, разбилась, и кофе красиво растекся. Я вскочил и преувеличенно засуетился. Бросился в кухню за тряпкой, собрал осколки, стал вытирать кофейную лужу. Сонечка не двинулась с места, как сделала бы на ее месте любая другая… Стоп! Сонечка не была любой другой нормальной женщиной. Она была… просто другой. Равнодушная к тряпкам, косметике, дамским разговорам, нелюбопытная, обладающая жесткой мужской (вы мне льстите!) логикой, хваткой, организаторскими способностями и… и…

Собственно, если составить опись типично женских черт характера и поместить их слева на листе бумаги, а сверху правее написать имена моей бывшей жены и моей бывшей подруги, то с закрытыми глазами против каждой строчки в графе «Лия» можно было ставить жирную птичку, а в графе «Соня» – тощий минус. Студенты ее побаивались.

Нельзя вечно возить тряпкой по полу. Я наконец закончил и уселся обратно в угол дивана. И что теперь? Соврать, что разболелась голова? Я недооценил Сонечку. Она ловила ситуацию на лету и ничему не удивлялась. Ну, пришел друг поговорить и понял, что к разговору не готов. Придет еще раз. Манеры смертельно обижаться по любому пустяку у нее тоже не было. Именно за это я ее всегда ценил. Но женился на Лии. Прекрасно зная, что жена из Лии – как из меня коммивояжер. Мужская логика называется.

Пауза затягивалась.

– Который час? – вдруг спохватывается Соня.

Умница! Я, пробормотав что-то о том, что явился без звонка, понимаю, мол, что не вовремя и приду в другой раз, поднялся.

– Я была рада тебя видеть, – сказала она уже в прихожей. Как будто бы мы виделись в последний раз неделю назад, а не… о, сколько же? Целую вечность! С тех пор, как я ушел с кафедры и полностью посвятил себя фонду.