Ключ от миража - Татьяна Степанова

Мещерский узнал некоторые подробности последних событий от Никиты и приехал прямо из офиса турфирмы.

— Хотя почему это обязательно принято считать, что духи должны обитать исключительно в каких-то старых замшелых развалинах? — сказал он. — Если они есть, эти духи, если уж они берут на себя такой труд возвращаться к нам из небытия через тридцать лет, то они и в остальном оригинальностью не блещут. А значит, как и все на этом свете материальное и нематериальное, они должны инстинктивно тянуться к прогрессу. Ну, хотя бы к таким банальным его проявлениям, как водопровод, канализация, электричество, Интернет, газ… Знаешь, Катя, был у меня школьный дружок Кирюшка Гусев. Он жил в доме на набережной Максима Горького. Так вот, еще в шестом классе Кирюшка нам клялся, что у них в доме бродит призрак Пеньковского. Ну, того самого супершпиона. Он, оказывается, жил в этом самом доме вплоть до своего ареста. Его после суда расстреляли, а труп, говорят, сожгли. Кирюшка наслушался про него историй от соседей и начал нас всем этим подначивать. А Маркуша Марьянов, ну ты же помнишь Маркушу! Он вообще с предками на улице Серафимовича, два обитал. Жуть! Мы когда у него тусовались, так ты не поверишь… Представь — ночь, Кремль на той стороне за рекой, эта серая громада — дом на набережной, гранитные ступени к самой воде. Ей-богу, померещится, как вот-вот подрулит к подъезду черный «воронок» и какого-нибудь бывшего жильца-призрака — в гимнастерке с орденами, с парусиновым портфельчиком — призраки-гэбисты выведут под белы руки из подъезда, запихнут в машину и… Куда едем, товарищ дорогой? На Лубянку, товарищ. Был такой комбриг — и сплыл. — Мещерский вздохнул. — А вообще, наверное, у каждого дома, у каждой многоэтажки в спальном районе есть своя собственная история, свой миф. Необязательно, конечно, все они кровавые, со смертоубийством, есть и простые. Да спроси любого пацана у себя во дворе, и он с ходу тебе расскажет, что вот был тут у нас пару лет назад некий Мишка или Васька, так тому палец в рот не клади и на дороге не попадайся. Говорит-то об обычном дворовом шпаненке, но делает это так, что вся эта история — без пяти минут сага, героический эпос о местном уличном Геракле и его подвигах. Память домов на такие вещи еще крепче людской. Эти стены такое видели… Может быть, они что-то пытаются нам передать. Помнишь, Катя, тебе тогда сразу показалось, будто в этом доме что-то такое…

— Сережа, я о «деле Мосгаза» читала, понимаешь? И подробности его, пусть и в общих чертах, знала всегда, — ответила Катя тихо. — Но я совсем ничего не могла вспомнить, как ни старалась.

— У него ведь, у этого «Мосгаза», было немало убийств по всей Москве? — спросил Мещерский.

— Да, и все были по одному и тому же сценарию. Он ходил по домам в дневное время, когда жильцы были на работе, а дома оставались в основном старики и дети. Представлялся газовщиком из Мосгаза. Когда ему открывали дверь, он заходил и сразу же бил жертву…

— Чем?

— Кухонным топориком для рубки мяса. Знаешь, Сереженька, — Катя как-то странно посмотрела на Мещерского, — я ведь и про этот топорик тоже не раз читала. Он его всегда с собой носил во внутреннем кармане пиджака, петлю себе такую делал, как Раскольников. Я все это знала с самого начала, но вот вспомнить, сопоставить до самого последнего момента не могла. Здесь, на Ленинградском проспекте, он совершил свое самое ужасное убийство. Потом его поймали. Не в Москве, а в Казани. Взяли прямо на перроне вокзала, когда он приехал, сбежав отсюда.

— А почему он сбежал из Москвы? Понял, что его ищут?

— Здесь, на Ленинградском проспекте, он выбрал этот дом специально. Дом был тогда совсем новый, принадлежал солидному учреждению. Он, наверное, полагал, что в таком доме квартиры богатые, будет что взять. Он же грабил. Дверь ему здесь открыл ребенок, мальчик шести лет, он был один дома. Но он убил его не сразу, не в прихожей. Ударил топориком, но вгорячах промахнулся — ранил в плечо. Мальчик побежал по коридору, заперся в ванной. Он ломал дверь, рубил ее топориком, добираясь до него. Там все было в крови, Сережа… Соседи слышали детские крики, плач, но ведь днем было дело — дома-то одни старики были немощные, и телефона тогда еще в квартирах не было, так что никто не помог. Он взломал дверь и зарубил мальчика в ванной. Нанес ему топором огромное количество ран. А когда уходил из квартиры, взял какое-то барахло — носильные вещи, детские вещи, спортивный костюм… Это было его последнее убийство, потом его взяли, потому что удалось составить его фоторобот.

— Вы что — дело подняли из архива? — спросил Мещерский, закуривая.

— Дело многотомное. Подняли пока оперативный архив Петровки, альбомы из музея, там кое-что есть полезное — подробности, списки свидетелей, фотографии с мест происшествий.

— Где все это происходило? Там, в четвертом корпусе? — Мещерский с тревогой заглянул Кате в глаза. — Та квартира была на каком этаже?

— На пятом.

— Неужели.., неужели та самая, пятнадцатая, где убили Бортникова?!

— Пятнадцатая трехкомнатная. А рядом с ней шестнадцатая. Теперь этой двухкомнатной квартиры нет, Тихих в ходе ремонта даже ее дверь заложил. Но именно там, в шестнадцатой квартире, «Мосгаз» и совершил то убийство. Эта квартира точно такая же, как и та, в которой я живу сейчас. — Катя помолчала. — Такой же узкий темный длинный коридор и дверь в ванную в конце его… Я фото взяла из архивного альбома так, на всякий пожарный. Вот, взгляни на него, — Катя достала из сумочки маленькую пожелтевшую фотографию.

— Ионесян Владимир Михайлович, уроженец Тбилиси, — прочитал Мещерский надпись, сделанную выцветшими фиолетовыми чернилами на обороте. — Черт.., надо же… А смахивает на провинциального артиста… Но в глазах что-то точно есть.., дьявольское. «Мосгаз», так вот ты какой, оказывается. Ходячий ужас Москвы. А я ведь тоже о тебе слыхал. Все мы о тебе что-то слышали когда-то… Сколько было мальчику лет, ты говоришь, шесть?

— Да, — ответила Катя.

— А мне тоже, наверное, столько было, когда это случилось.

— И Олегу Алмазову тоже, — сказала Катя. — Его квартира как раз над той самой шестнадцатой.

— Значит, у Ионесяна это убийство на Ленинградском проспекте было последним? Тогда составили его фоторобот? Значит, его видели там? А кто видел? В деле есть фамилии свидетелей?

— Там сотни человек были опрошены. Но фамилия того, с чьих слов был составлен первый его портрет, там не значится, по крайней мере в тех материалах, которые мы с Никитой успели просмотреть.

— А убитый мальчик? Как его звали?

— Витя Комаров. Знаешь, Сережа, это было самое первое, что я бросилась проверять после номера квартиры — фамилию. — Катя вздохнула. — И ничего не совпало.

— Но какая-то связь все равно есть. Связь между той давней трагедией и этими убийствами — две жертвы убиты топориком.

— Да, кухонным топориком, таким же, каким орудовал Ионесян, но… Зотову не зарубили, ее задушили ее же платком. И чем больше я думаю об этом, чем больше вспоминаю ту сцену в ЖЭКе… Кто-то был там, кто-то слышал, о чем говорила Зотова, и кто-то пошел за ней. Но ведь до этого момента Зотова жила себе и жила, и никто на ее жизнь не покушался. Значит… Значит, в ЖЭКе произошло нечто такое, после чего убийца уже не мог оставить ее в живых. Он услышал что-то для себя крайне важное, смертельно опасное… Может быть, он боялся разоблачения?