Наследство последнего императора - Николай Волынский

На третий день, проснувшись от стужи в квартире, Новосильцева почувствовала себя лучше. Чувство голода пропало, вместо него пришла легкая бодрость. Она уже хотела встать, как услышала скрип замка входной двери: в квартиру вошли явно несколько человек. Ее чувства из-за трехдневного голода обострились, и через свою полуоткрытую дверь она услышала шепот Отползант:

– Она здесь. Еще спит, буржуйка недорезанная.

«За мной», – догадалась Новосильцева. Она даже не успела встать с постели. Четверо чекистов ворвались в комнату и уже выламывали ей руки.

– Гражданка Свиридова! – сказал один из них. – Или, может, не гражданка, а госпожа? Следуйте за нами, вы арестованы.

– Ордер? – равнодушно спросила она.

– Смотрите, грамотная! – удивился чекист. Он поднес к ее глазам бумажку с плохо читаемым машинописным текстом, бледным штемпелем и размашистой подписью: «комиссар В. В. Яковлев».

Ей разрешили одеться, причем никто из них даже и не подумал выйти из комнаты или хотя бы отвернуться. Мало того: напряженно держали под прицелом четырех стволов.

Вышли во двор. У ворот ждал извозчик в коляске на резиновом ходу.

– На Гороховую! – крикнул главный чекист, лошадь рванулась с места в карьер.

«Значит, в чека. Что ж, посмотрим, как у них там расстреливают», – равнодушно подумала она. Смерти она не боялась уже очень давно.

Лихач остановился на углу Гороховой и Адмиралтейского проспекта. Чекисты, крепко держа Новосильцеву за локти с обеих сторон, поднялись вместе с ней на третий этаж по крутой лестнице черного хода, где на каждой площадке стояли вооруженные матросы или солдаты.

По узкому коридору – двоим едва разминуться – провели арестованную к дальней двери, по обеим сторонам которой стояла охрана, тоже матрос и солдат. Главный конвойный вошел первым, и она услышала, как он докладывает:

– Товарищ комиссар, арестованная Мария Свиридова доставлена!

– Введите! – приказал глубокий мужской бас.

Ее ввели в комнату, где за большим столом, покрытым черной кожей, сидел офицер в полевом кителе без погон и двумя портупеями параллельно вдоль плеч, как у белых офицеров, а не крест-накрест, как нынче носят красные командиры. «Как написали бы в романах, лицо палача не было лишено приятности, – отметила Новосильцева. – Интересно, он сам будет меня расстреливать или поручит матросам?»

В лице комиссара, действительно, не было ничего зловещего. Простой русский офицер, лет сорока пяти, светловолосый, с темной аккуратной интеллигентной бородкой. В штатском его можно было бы принять за земского врача.

– Свободны! – приказал он конвойным. И обратился к Новосильцевой: – Садитесь, Евдокия Федоровна.

– Меня зовут Мария Ивановна Свиридова, мещанка из Череповца. У вас мой паспорт.

– Да, я знаю, что из Череповца, – кивнув, согласился офицер. – Но вашего паспорта у нас нет. Его украла у вас ваша квартирная хозяйка – алкоголичка Отползант. Когда у нее кончились ваши деньги, которых ей хватило лишь на два дня пьянства, она ваш паспорт продала. А потом и вас. Нужно сказать, мне очень повезло. И вам тоже, – добавил чекист.

– Да, – ядовито согласилась Евдокия. – Нам с вами очень повезло. Особенно мне. Ведь только здесь я могу найти защиту от контрреволюции, бандитизма и саботажа.

– Верно, – подтвердил офицер. – Евдокия Федоровна… – в раздумье добавил он.

– Я не Евдокия Федоровна! – раздраженно возразила Новосильцева. – Я же ясно вам сказала: Мария Ивановна…

– Да-да, Свиридова, мещанка из Вологды… – согласился чекист.

– Из Череповца!

– Да ведь все равно – Череповец, Кострома, Вологда – не имеет значения.

– Но я не имею чести знать вас, – сказала Новосильцева. – Я очень хочу знать имя человека, который вытащил меня, больную, из постели и сейчас собирается отправить на расстрел. Ведь именно этим вы здесь занимаетесь?

– Да как сказать… Всем понемногу. Позвольте представиться: комиссар Яковлев, Василий Васильевич…

Он встал и открыл дверь.

– Караульный!

Вошел матрос.

– Пожалуйста, товарищ… товарищ… Как ваша фамилия?

– Энгельс, – подсказал матрос.

– В самом деле? – удивился комиссар Яковлев. – Я почему-то думал, что ваша фамилия Распутин – как у этого… у старца.

– Это вчера у меня была такая фамилия, – пояснил матрос. – И кто ни слышит, сразу спрашивает – родственник ли Григорья Ефимыча, который царицку-то пользовал. Надоело, товарищ комиссар! С сегодняшнего у меня другая фамилия. Документы уже справляют.

– Что ж, замечательно! – обрадовался Яковлев. – Товарищ Энгельс, принесите, пожалуйста, чаю… Еще там что-нибудь, если найдется – для гражданки.

Через минуту матрос Энгельс принес два стакана с жидкостью странного розового цвета и к нему крошечный кусочек сушки.

– Чай морковный – прошу извинить, – сказал комиссар. – В Петрограде голод.

– Слышала, – с иронией отозвалась Новосильцева.

– Голод в Москве, Иванове, Вологде, Мурманске… Даже на Дону голод. А ведь там и на Волге амбары ломятся от хлеба. Берите, пожалуйста, это… Не птифур, конечно. Его, наверное, просто так, без предварительной обработки, раскусить будет трудно. Макайте, пожалуйста, в чай.

Она макнула, подождала, пока сушка впитает розовую жидкость, и деликатно откусила самую крошку. Жевала медленно и тщательно, помня первое правило йоги: твердую пищу – пить, жидкую – жевать. Так можно насытиться коркой хлеба на целый день.

Комиссар еще походил молча по комнате, потом остановился и, чуть склонившись к Новосильцевой, тихо сказал:

– Сашу… Александра Васильевича предали. Я не успел его предупредить и спасти. Вам, Евдокия Федоровна, фамилия Стоянович о чем-нибудь говорит?