Наган и плаха - Вячеслав Белоусов

«Злая шутка? — закралась досада. — Никто из его парней не осмелится бы в столь поздний час разыгрывать его таким бессовестным образом! — Турин постепенно раскалялся от гнева. — Натурально розыграли! Вбежал малец, будто за ним гналась тысяча чертей, сунул газетку да ещё укусил, стервец! И ведь придумал про какого-то господина-барина!.. Ну, я покажу умникам! Витек, не иначе! Проверить решил, как я подарком пользуюсь…»

Хлопнув о стол совершенно безвинное стекло, которое уцелело только благодаря благородной металлической оправе, он зашвырнул его на прежнее место в ящик, бросив туда и газетку. Лист изогнулся в его руке, и на плохо читаемом тексте, в самом уголке, зачернели мелкие бегущие строчки, подчёркнутые чьей-то рукой.

— А это что такое? — невольно вырвалось у сыщика. — Почти перед самым носом, а просмотрел?

Надпись специально была выполнена чёрными чернилами, поэтому не сразу бросалась в глаза.

«Немедленно бегите! — прочитал он. — Выписаны ордера на арест всех нас. Простите старика за всё…»

Он узнал почерк Легкодимова. Спутать Турин не мог. «Вот оно!.. То, о чём он предполагал, начинало сбываться. И Ковригин убеждал его в том же, когда заезжал. Но что же делать?..»

Мысли обжигали разум, а руки уже делали своё автоматически; он туго свернул газету и поджёг. Когда догорела до конца, сунул пепел в кружку, плеснул туда воды, размял, развозил по стенкам, выплеснул в ведро, открыл форточку… Делал всё механически, в голове сумбур переплетавшихся догадок, эмоций, не было лишь испуга.

«Дверь надо приоткрыть, — ударило в голову, — иначе запах не выветрится…» Он скинул крючок. Дверь легко распахнулась, будто ждали и помогли снаружи. Он вскинул глаза, перед ним стоял Джанерти. За его спиной несколько милиционеров.

— Приветствую вас, Василий Евлампиевич, — хмуро поздоровался следователь. — Разрешите войти?

— Да чего уж… — отступил он от двери.

— Оружие сами сдадите?

— Вот, — не дав договорить, вытащил наган из-за ремня Турин. — Патроны в столе.

— Успели? — повёл носом Джанерти.

— Сжёг, — кивнул он. — Никчемная записка. Так… Пустое. Вы обыск будете проводить?

— Что искать-то, раз сожгли, — грустно улыбнулся Джанерти. — Но сами понимаете, служба.

И он поманил рукой милиционеров:

— Осмотрите квартиру. Только деликатно. Без этого!.. — и повернулся снова к Турину. — Вы уж извините, Василий Евлампиевич.

— Да бросьте вы, — буркнул тот и сел к столу, ноги плохо слушались. — Меня первого берёте?

Джанерти кивнул:

— На всю вашу розыскную группу Фринберг ордера подписал. К утру должны закончить со всеми. Товарищ Громозадов ожидает вас для допроса в следственом изоляторе.

— А за Легкодимовым поехали? — вдруг словно током ударило Турина.

— К Иван Ивановичу? Право, не в курсе, — смутился Джанерти. — Наверное.

— Голубчик! Дорогой! Ты ж с «воронком»?

— Да.

— Сделай милость, прошу, гони к нему!

— Что такое?

— Не случилась ли беда? Гони сам или своих пошли!

— Записка?

— Да не спрашивай ты меня, сделай милость! Чую, неладное может задумать Дед…

— Хорошо. Постовых я оставлю здесь, а вы поедете со мной. Дорогу знаете?

— Да как же не знать.

«Воронок» тарахтел у подъезда, они впрыгнули, и машина понеслась по тёмным улицам. С лаем, визгом разбегались собаки, больше на улицах ничто не мешало. У знакомого домишки Турин скомандовал тормозить. Ни фонаря на столбе, ни огонька во всём доме. Вымерло. Турин, зажав голову руками, так и сидел в машине, шагу наружу не сделал, словно боялся услышать или увидеть страшное.

Водитель с Джанерти, посвечивая фонарями, ломали дверь под полоумный лай сбежавшихся собак. Наконец стихло, и через несколько минут Джанерти позвал:

— Василий Евлампиевич! Я бы вас попросил к нам.

Как во сне он выбрался из «воронка»; удивительно, но нигде не споткнулся, не пошатнулся, добрался до порога и шагнул в комнату.

— Не успели мы… — ослепил его лучом фонаря Джанерти.

Глаза Турина побежали вслед за жёлтым этим лучом, дрогнувшим сначала у валявшейся на полу табуретки, затем перекочевавшим на босые худющие ступни ног, показавшиеся почему-то тёмно-синими, потом луч медленно и бесконечно долго забирался вверх по ногам, белой рубашке, растёгнутой почти до пупка, пока не остановился на безжизненно склонённой голове.

— Чего после себя оставил? — без сил прислонился Турин к стене, отводя глаза, и совсем сполз на коленки. Ноги не держали его. — Искали?

— Записку под ладанкой^[60] с груди его сняли, — показал Джанерти, не снимая с рук перчатки.

— Что? — не смея дотронуться, спросил Турин.

— В смерти своей просил никого не винить…

— И всё?

— Вот послушайте, — начал медленно читать Джанерти. — «Царю и отечеству служил честно. Должности государевой не запятнал, взяток не брал. Вины за ваш так называемый гнойник, не имею. А занимать нары вместе с ворьём да бандитами считаю ниже своего достоинства».

— Как-то всё не по-человечески, Роберт Романович… — сплюнул Турин и повторил: — Вины не имеет… Великий был человек в сыске!

— Разве я что-то попутал? Так написано, — Джанерти протянул ладанку с запиской. — Посмотрите сами.

— За кем теперь вам катить? — сухо спросил Турин.

— По моему списку следующим идёт Камытин Пётр Петрович. Но надо что-то предпринимать с трупом.

— Что с ним теперь делать… — прикусил губу до боли Турин. — Снимите на пол. Покойник требует большего внимания, чем при жизни оказывали, — он помолчал, но недолго, твёрдо поднялся на ноги, словно обрёл новые силы. — Везите меня к вашему Громозадову. Что ему от нас понадобилось? Пусть допрашивает! Всё без дела не будем сидеть…

— А Камытин?

— Подождёт Камытин. Этот руки на себя не наложит.