Проклятая картина Крамского - Екатерина Лесина

Ковриком прикрыт.

Грязным.

Она все собиралась убраться на балконе, но руки не доходили… и потом стало совсем некогда.

– Да если бы не мои таблетки, что бы ты делал…

Танькин визг бьет по ушам, подгоняя.

Дверь прикрыть.

И бросить последний взгляд на картину.

– Я бы взяла тебя с собой. – Марьяна знает, что будет услышана, пусть и говорит она шепотом. – Я бы обязательно взяла тебя… не удержу.

Она становится на четвереньки, скребет коврик, пытаясь отодвинуть его… мешает тумба, которая придавила полотно. А сдвинуть тумбу не получится. Тяжелая. Еще и с банками, пустыми, трехлитровыми. В них Марьяна собиралась огурцы солить. Когда-то собиралась.

Теперь она толкает плечиком тумбу, и та шатается. Банки звенят.

А вдруг услышат?

Нет, те двое слишком заняты тем, что орут друг на друга.

И время еще есть.

Пока еще есть… Если Марьяна им не воспользуется, то ее снова запрут, на сей раз в комнате без балкона, откуда ей самой не выбраться. И в этой комнате Марьяна умрет.

Или сойдет с ума.

Сведут с ума.

Она все-таки выдергивает половичок и, скомкав, отбрасывает в сторону.

Люк открывается сразу, будто бы всю жизнь ждал именно такого случая. И лестница осталась. Хорошо… а то ведь соседи могли бы и срезать, но нет… В квартире снизу живет Галина Петровна, милейшая женщина, с которой у Марьяны сложились хорошие отношения.

Она не откажет.

Всего один телефонный звонок… Лишь бы дома была…

Ей повезло. Марьяна до сих пор не знала, кого ей за везение благодарить, но ей и вправду повезло. Галина Петровна была дома.

– Деточка! – ужаснулась она. – Что произошло?!

– Мне бы позвонить…

– Конечно, звони… в полицию? Если решишь подавать заявление, то знай, я буду на твоей стороне… Этот поганец совсем страх потерял! Слышишь, как орет… Ни днем, ни ночью от него покоя нет… Я сколько раз просила вести себя потише, но ему все равно…

Она была мила и говорлива.

И поднесла Марьяне старенький телефон на привязи черного провода.

– Бросала бы ты, девонька, его… Ты еще молодая, найдешь себе достойного мужчину… Вот в моей молодости…

О своей молодости Галина Петровна могла говорить долго. Она была одинока… а Марьяна умела слушать. И главное, Ванька на звонок ответил.

– Что было дальше? – Илье эта история не нравилась совершенно. Он смотрел на женщину, сидящую перед ним, пытаясь понять, сколько правды она рассказала.

– Дальше… дальше я за ней приехал. – Ванька потер переносицу. – Мне давно стоило бы заглянуть в гости, но… Я находил какие-то дурацкие причины… Решил, что они и вправду помирились и я там лишний. Если Марьяна счастлива… Но она позвонила, плакала… я и приехал. Забрал ее.

– Они с Геной подрались, – тихо сказала Марьяна.

И глаза опустила.

Ни дать ни взять барышня трепетная, вот только в этакую трепетность Илья нисколько не верил. А почему – и сам не мог бы объяснить.

– Он обнаружил, что Марьяна сбежала. И конечно, распсиховался… а потом меня увидел. Я ее выводил… он стал орать, что я лезу в чужую жизнь и они сами с невестой разберутся. – Ванька развел руками, будто оправдываясь, что и вправду в чужую жизнь полез. – За руки хватать ее начал… Я и не утерпел, стукнул его разок.

– Гена стал угрожать, что заявление подаст…

– А она сказала, что тогда тоже заявление подаст… на него и Таньку… за их дела… и про картину расскажет. Если родители мертвы, то терять уже нечего.

Марьяна поежилась.

– Я тогда была… не в себе была…

– Он ее таблетками накачивал. Она неделю отходила… а Генка каждый день названивал, чтобы, значит, вернулась. Мне Марьяна все как есть рассказала… Про картину эту… Я опять к Таньке пошел, только вот… не вышло… еще на вечере встреч этом идиотском подумал, что получится поговорить. Но Танька меня избегала, а Генка выкуп потребовал. Пять штук евро… Откуда у меня пять штук?

И вправду, откуда?

Ванька не выглядел состоятельным, напротив…

– Я ведь только-только дело свое открыл, – словно оправдываясь, произнес он. – Центр здорового питания. Лекции читаю… и книгу написал… еще курсы йоги веду… получается немного, и пяти тысяч евро у меня нет… Не было никогда…

– А картина пропала, – добавила Марьяна.

– Когда Генку, ну… Когда, в общем, его убили. – Кончик носа Ваньки покраснел. – Мы подумали, что про его ссору с Марьянкой никто не знал… Что, в общем, даже если и знали, то вещи свои она из квартиры не забирала. А среди близких бывает, что ссоры случаются. И тогда, если она вернется, то…

– Сможет квартиру получить.

– Попытаться. Мы консультировались у юриста… и шансы есть неплохие… У Генки ведь не осталось близких родственников… а два года тому назад он и завещание на Марьянку написал. Вроде как доказательство, что настроен серьезно… Мы хотели его найти… С завещанием вообще все было бы просто…

– А картина?

– Ее не было. – Марьяна говорила все так же тихо. – Татьяна тоже требовала ее… С утра позвонила, когда… его нашли только… и заявила, что это я… Что она меня сдаст, скажет, как видела… Ну, что я из того кабинета выхожу, в котором Генку… и тогда меня посадят. У меня ведь мотив есть… но если я картину отдам, то она промолчит.

– А ты?

Марьяна пожала плечами.

– Я бы ее отдала… Мне все равно было. Она… эта картина, никому счастья не приносила, понимаете? Женщину ту погубили, и она в отместку… мстила… папа про таких рассказывал, про вещи, которые сами по себе живут. И причиняют зло. Иногда и добро, но зло чаще. У Крамского оба сына заболели и умерли… а первый владелец разорился. Второй – застрелился… третий и вовсе сошел с ума. Отец говорил, что, наверное, ее не только обманули, но и убили…

– Кого?

– Матрену Саввишну, с которой он портрет писал. Она после развода домой возвращалась, но не доехала, слегла от неведомой болезни в уездном городке. И там же преставилась. Ее нельзя было оставлять в живых, понимаете?

– Нет.

Глаза Марьяны лихорадочно блестели, а на щеках проступили пятна.

– Вы просто не знаете истории!

– Не знаю, – согласился Илья. – Я историей никогда не интересовался. Расскажите…

Он бросил взгляд на часы. Надо же, второй час пошел за чашкой воды, он и сам говорить устал, а эта странная женщина, она и вправду, похоже, одержима, или картиной, или поисками правды, но вскочила, заметалась по комнате, как птица в клетке. И длинные рукава ее кофты походили на кружевные крылья.