Приз - Полина Дашкова

Вова Приз тоже застыл в дверях, рядом с Рязанцевым, теребилсвой мобильный и не спускал глаз с Дмитриева.

— Володя, Евгений Николаевич, пожалуйста, быстрей, ужекончается реклама, через минуту мы в эфире, — режиссер вытеснил их из гостиной,увлек за собой в студию.

— Вы идете или нет? — раздраженно обратился к Маше иДмитриеву второй администратор.

— Нет! Извините! — неожиданно для себя выпалила Маша.

Она не могла оставить старика в таком состоянии. Он, бедный,протрезвел, вспотел и трясся.

— Я видел ее в последний раз на выпускном вечере. Видел, ноне подошел, спрятался в толпе родителей, темные очки напялил, кепку до бровей,старый дурак. Я даже не знаю, поступила ли она в университет. Изредка я звонилим, говорил с Васюшей. Если подходила Ольга, клал трубку. Она собиралась нафилфак. Я предлагал ей идти во ВГИК. У меня остались связи… Господи, что же мнеделать?

— Ехать в больницу, — тихо сказала Маша.

— А? Да, правда. Но только надо вызвать такси. Или попроситького-то, — он беспомощно оглядел пустую гостиную, встретился глазами с Машей, —я уже год не сажусь за руль, у меня бывают сильные головокружения.

— Я, к сожалению, не могу вас отвезти, я должна дождатьсяЕвгения Николаевича.

— Да, да, конечно, я понимаю.

— Может, вам стоит позвонить дочери? Это хороший поводпомириться.

— Куда позвонить? — он сморщился, пытаясь изобразить улыбку.— Ольга сейчас в Испании. Она, видите ли, устроилась работать гувернанткой всемью какого-то мыльного магната, и вот они взяли ее с собой на все лето. У нихтам дом на побережье. А Игорь, отец Василисы, в Греции, отдыхает со своей новойсемьей. Они развелись с Ольгой пять лет назад, для Васи это была серьезнаятравма.

Старик бледнел на глазах. Нехорошая бледность, и рукиледяные, влажные. Маша испугалась, что в конце концов придется вызывать ему«скорую».

В гостиной появилась администратор и обиженно сообщила, что,если они хотят все-таки принять участие в передаче, у них есть возможностьбыстро войти в студию во время рекламной паузы, которая будет через семь минут.

Дмитриев судорожно сглотнул, потянулся за сигаретами.

— Скажите, у вас найдется свободная машина? — спросила Маша.

— А что случилось?

Маша быстро, в двух словах, объяснила ситуацию.Администратор испуганно таращила глаза и кивала. Дмитриев пытался прикурить, норуки у него тряслись.

Выяснилось, что всех шоферов отпустили до конца эфира.

— Я сейчас выйду и поймаю такси, не беспокойтесь, — лопоталДмитриев, едва справляясь с одышкой и не отпуская Машину руку.

— Ладно, я поеду с вами, — сдалась наконец Маша.Администратор проводила их до милиционера, пообещала все объяснить Рязанцеву иотправить его домой на машине.

Когда вышли из подъезда, у Дмитриева соскользнул шарф.

— Постойте! А как же мы найдем эту больницу? — прошептал он,не замечая, что топчет красный шелк. — Они ведь даже не сказали…

— Сказали. Шестая клиническая. Найдем, не волнуйтесь. У меняв машине есть справочник и карта. Вы наступили на свой шарф, я не могу поднятьего.

— А, да, простите, — он отскочил и чуть не упал.

«Я, конечно, везу его не потому, что так сильно напрягсяПриз, услышав о девочке, — строго сказала себе Маша, — мне просто жаль старика.Его фильмы помогали мне вылезать из детских депрессий. Когда пьяный отчимпытался меня воспитывать, когда мама забывала, в каком я учусь классе, и мнеказалось, что никто на свете меня не любит, я проигрывала про себя какую-нибудьсцену из его кино, вспоминала диалоги дословно и наконец замечала, что уже неплачу, а смеюсь. Режиссер Дмитриев, правда, гений. А Приз ничтожество, которомупросто повезло оказаться в нужном месте в нужное время».

— Там сказали, она не может говорить, — донесся до неесиплый голос Дмитриева, — значит, у нее какое-то тяжелое психическоерасстройство?

— Не обязательно тяжелое, — Маша выехала на Шереметьевскуюулицу и тут же встала. Дорогу перегородил грузовик. Он нагло, неуклюжеразворачивался, нарушая все правила. Позади нервно загудел черный джип сзатемненными стеклами.

— Мы так никогда не доедем, — Дмитриев заерзал на сиденье, —это ужас какой-то, что хотят, то и делают… Врач, кажется, произнесла слово«афония». Вы не знаете, что это?

— Беззвучность голоса, — машинально ответила Маша, — что-товроде спазма голосовых связок.

Встречная полоса тоже встала. Рядом с Машиным «Фордом»застрял потрепанный темно-синий «Опель».

— Вы точно знаете, где больница? — спросил Дмитриев.

— Мы же вместе смотрели в справочнике, только что, — Машаповернулась к нему, — да не нервничайте вы так, Сергей Павлович, доедем, и свашей внучкой все будет хорошо.

— А меня к ней пустят? Вдруг скажут, что дед — это неблизкий родственник?

— Перестаньте, успокойтесь, все проблемы как-нибудь решим.

Грузовик наконец съехал, дал дорогу, машины медленнодвинулись.

Маше показалось, что водитель «Опеля» смотрит на нее, и какбудто мелькнуло что-то знакомое, но стекла бликовали, и Дмитриев настойчиво требовалвнимания. Тронувшись с места, Маша услышала, как «Опель» легонько просигналил.Вовсе не обязательно, что ей. Встречная полоса продолжала стоять. Сигналилакаждая вторая машина, у многих в пробке просто сдают нервы.

«Что-то очень знакомое, и хорошее… у кого же был синий„Опель“?

— Конечно, можно просто дать на лапу, тогда пустятобязательно, — продолжал рассуждать Дмитриев, — но я не знаю, кому и сколько.Как вам кажется, рублей триста — это нормально?

— Я американка, — улыбнулась Маша, — у нас все по-другому.

— Но вы сумеете, в случае чего, дать на лапу? Потому что ясовершенно не умею, не знаю, как это делается.

— Да, конечно. Не волнуйтесь.

Пока ехали до больницы, Маша продолжала улыбаться, уже просебя. В ответ на тревожные реплики Дмитриева она отвечала невпопад.

Она вспомнила, у кого был синий «Опель-кадет», и поняла, чтоводитель сигналил не просто так, а ей лично.

* * *

Ничего не было проще, чем набрать, наконец, этот треклятыйномер и спросить: «Маша, это вы или не вы в черно-сером „Форде“?»