Битвы божьих коровок - Виктория Платова

Сотенная сразу сделала того сговорчивее. Напрочь забыв, чтоон “Хуан Антонио Самаранч, в натуре”, Жумыга двинулся за Пацюком.

При помощи нехитрых манипуляций с купюрой Егор загнал его вкабину “Москвича”, а сам уселся рядом, на водительское сиденье.

— Ну? — спросил Жумыга, не сводя глаз со старублей.

— В прошлую субботу, во второй половине дня вы были врайоне Московского проспекта…

— А вы откуда знаете?

— …вы были в районе Московского проспекта и проезжалимимо ресторана “Аризона-69”. Проезжали?

— Не знаю. — Поджарая румяная сотеннаягипнотизирешала Жумыгу. — Вам виднее. Если говорите — проезжал, значит, проезжал.

— Около ресторана вас остановила черноволосая девушка.Очень красивая, — задержав дыхание, добавил от себя Пацюк.

— Ну, этих девушек как грязи…

— Очень красивая. Черные волосы, броский макияж, чернаяпомада, на щеке небольшая родинка с правой стороны. Черный длинный плащ, налевой руке три кольца. Одно — с большим черным камнем без оправы — набезымянном. Еще одно — на указательном, камешек помельче, овальной формы. Исеребряное кольцо на большом — дракон с витым хвостом. Небольшая чернаясумочка…

Жумыга завороженно слушал Пацюка.

А Пацюк… Он помнил каждую крошечную морщинку у нее на лице,каждую складку на сгибе рукава! И даже длину каждой ресницы.

— Вспомнили?

Чертов Жумыга, пропивший свою память еще тогда, когда Адам иЕва шастали по райскому саду без фиговых листков, напряженно молчал.

— Вспомнили? — еще раз повторил Егор. Сотеннаястремительно вырывалась из рук Жумыги, и он не мог, не хотел, не желал с этимсоглашаться.

— Может, еще какие приметы? — с затаенной надеждойспросил Тимур Манивальдович. — А то какие-то кольца, черный плащ… Ей-богу,так каждая вторая прошмандовка выглядит, если не первая. Вы по существуговорите.

Пацюк с трудом удержался, чтобы не влепить алкашу оплеуху.Поставить производство ангелов на поток и цеплять каждому сопроводительныйярлык “Прошмандовка. Расфасовщик № 1” — это было слишком.

— Красивая девушка! Очень красивая. Вы меня понимаете?

— Все очень красивые, — продолжал упрямитьсяЖумыга. — Вы какие-нибудь особые приметы сообщите.

— Ну хорошо. У нее был сломан ноготь на правой руке. Науказательном пальце, — уже ни на что не надеясь, сказал Пацюк.

И тогда Жумыга вспомнил. Определенно вспомнил: глазаТимура-Самаранча расширились, нос расплющился, а губы вытянулись в трубочку.

— Ну! Что же ты раньше не сказал, деятель?! Про ноготь.Точно! Подсела ко мне одна сумасшедшая. Всю дорогу по этому ногтю убивалась,рыдала даже.

— Откуда знаешь, что по ногтю?

— Да сама она и сказала! Не сразу, конечно. Сначала,когда машину остановила… ну, не остановила даже, а, считай, под колеса бросилась…Так вот, минут пять она тряслась, все приговаривала: “Что же теперь делать, чтоделать?!” Я спрашиваю: “Что случилось-то?” Она замолчала, а потом давай мне просвой сломанный ноготь талдычить. Даже мне его под нос совала, говорила, чторастила-де не одну неделю, и так бездарно потерять! Да, именно так она исказала: “бездарно потерять”. Я думал, ее валерьянкой придется отпаивать. Одинраз даже остановился, банку пива ей взял, чтобы успокоилась.

— А она?

— Даже спасибо не сказала. И не успокоилась, заметьте.Так и проплакала всю дорогу.

Да, это было вполне в стиле Мицуко — такой, какой еезапомнил Пацюк. Не проронить ни единой слезинки, узнав, что бывший возлюбленныйпокончил с собой. И лить потоки над каким-то жалким ногтем.

Что ж, именно это делает женщину женщиной.

Но Жумыга, похоже, так не думал.

— Не может нормальная женщина так из-за пустяковисходить! Я вот что думаю. Она, скорее всего, со своим хахалем полаялась. Я,конечно, утверждать не могу, но, по-моему, она до того, как меня тормознуть, изкакой-то машины выскакивала. Может, кто-то ее расстроил или под юбку полез.Обычное дело. А то и того похуже.

— Чего — “похуже”? — насторожился Пацюк.

— Дело молодое, — ограничился туманным намекомЖумыга.

— Она о чем-нибудь еще с тобой разговаривала?

— О хахале своем?

— Да при чем здесь хахаль! О чем-нибудь…

— Да нет.

— Ну хорошо… А потом? — спросил Пацюк.

— А что потом? Дала деньги, сказала, чтобы я подождал.

— Ну?

— Я ждал. Почти час. Но она не вышла.

— Откуда?

Жумыга снова напрягся.

— Подожди… Она же называла адрес… С самого началаназвала. Только села — и назвала. Еще перед тем, как по своему ногтю чертовомупанихиду заказать… Точно, сказала, что ей нужно… Куда же ей было нужно?

— Давай вспоминай! — Пацюк снова потряс бумажкой.

— Где-то в центре… Дай бог памяти… То ли на Фонтанке,то ли на канале Грибоедова…

— Соображай быстрее, дядя!

— Нет, и не на Грибоедова…

— А где?!

Пацюк едва не ухватился за ворот Жумыгиной рубахи. Самдьявол, казалось, дергал алкаша за нитки, заставляя его дарить надежду Пацюку иснова отнимать. Дьявол скалил зубы, отплясывал джигу в сонных зрачках ТимураМа-нивальдовича, грозил Егору пальцем и показывал язык. Если сейчас этот идиотне вспомнит, куда в конце концов он отвез Мицуко, — дела стажера будутсовсем плохи. Дока Забелин знает все. Знает даже больше, чем сам стажер.

Или думает, что знает.

А у Пацюка есть один-единственный козырь — вот этот болван,который в субботу вечером доставил Мицуко прямиком в гостиную к ее собственнойсмерти. Ждать пришлось еще несколько часов, прежде чем смерть вышла ипригласила Мицуко войти. Да, единственный козырь — этот болван и номер егомашины. Если он не выжмет из Жумыги правильный ответ, козырь превратится впроходную карту ниже самой захудалой двойки — и над ней будет смеяться всяколода.

— Если ты сейчас не скажешь мне, куда ты отвез девушку,я тебя удавлю. — Пацюк сжал кулаки. — Удавлю вот этими самыми руками!И ни секунды об этом не пожалею. А у тебя язык вывалится и глаза из орбитвыскочат.

— И ты в себя больше не то что портвейн “Три семерки”,ты в себя молока не вольешь! Я не шучу, слышишь?!

Должно быть, у Пацюка был такой решительный вид, что Жумыгапонял: не шутит. Он раздулся, как древесная лягушка, и страшным голосом заорал:

— Вспомнил! Точно вспомнил! Это не канал Грибоедова!Это Добролюбова! Ты понимаешь, Добролюбова! Я почему спутал — обареволюционеры, а их столько развелось, что черт ногу сломит. Точно —Добролюбова. Мы еще через Английский проспект ехали. Объехали — и привет!Добролюбова! До-бро-лю-бо-ва!!!