Смерть на кончике хвоста - Виктория Платова

— А что значит… Что значит «исчезла, как она любила исчезать»? —Нечто подобное Леля слышал сегодня и от Гатти, но теперь хотел выслушать иверсию манекенщицы. Если он вообще был способен что-либо слышать и что-либосоображать.

— Ну, эти постоянные романы….

— Она что, была… — Леля задумался, а потом произнесвслух слово, которое недавно услышал от племянницы Симочки:

— …Нимфоманкой?

Регина засмеялась.

— Ну, я бы не стала наклеивать ярлыки. Каждый живеттак, как считает нужным. Я не думаю, что она так уж сильно зависела от… пардон,мужских гениталий. Но она обожала новые знакомства. Это как вид спорта,понимаете? А для Дарьи это был спорт. Большой спорт. Она всегда знала, чтосможет прожить и без работы. И что всегда найдется человек, способный взять еена довольствие. У нее была… как бы это помягче выразиться? — Бадер изящнощелкнула пальцами. — У нее была психология содержанки. Вы понимаете меня?

— Думаю, что да. Самая обыкновенная женскаяпсихология. — Леля заметил, как потемнело лицо девушки, и сразу жеосекся. — Я хотел сказать, что это довольно распространенный человеческийтип.

— Возможно. Но мне это непонятно. Господи, до чего жеты хороша!..

Леля сидел против манекенщицы, оглушенный и очарованный.Одна-единственная цель казалась теперь достойной его самого: служить этойженщине.

— Вы не слушаете меня, — вывела его из состояниявосторженной задумчивости манекенщица.

— Почему же. Вы так популярно объяснили. Теперь всестало на свои места.

— Что именно?

Неужели ты не понимаешь, девочка? Я встретил тебя, и всестало на свои места.

— Закажу-ка я себе еще коньяка.

— Пейте мой, — великодушно разрешила Регина. Леляпод снисходительным взглядом девушки приложился к коньяку и аккуратно отпил изрюмки.

— Знаете что, Леонид… Мне бы не хотелось, чтобы у вассложилось о Дарье превратное впечатление… Она вовсе не была циничной охотницейза мужскими головами.

— Разве?

— Во всяком случае, это касается той Дарьи, которую япомню и с которой какое-то время дружила… Она никогда не симулировалавлюбленность. Она влюблялась по-настоящему. Она заставляла себя влюбляться.

Если перевести на жаргон, неожиданно трезво подумал Леля,это означает только одно: Литвинова была не проституткой, а шлюхой. Шлюхиникогда не берут денег за свои услуги, они работают из любви к чистомуискусству.

— Самое удивительное, — продолжила Регина нежным голоском, —что это было правдой. Она растворялась в объекте желания. Помните, я говорилавам о Всеволоде?

— Рухнувший банк?

— Да. Знаете, пока она была с ним, она начала неплохоразбираться в банковских операциях и финансовых потоках. Мы с Ксюшей попадали,когда она прочла нам что-то вроде лекции о биржевых торгах.

— А когда она встретила полунищего музыканта, то тотчаснаучилась играть на цимбалах и английском рожке?

Регина рассмеялась.

— Я не исключаю этого. Совсем не исключаю. Вымилый, — неожиданно добавила она. У Лели оборвалось сердце.

— Вы находите?

— Нахожу.

Никакого жеманства, никакого самолюбования, прифантастической внешности — поразительная скромность, почти целомудрие. Регинаправа: красота, данная природой, всегда надменна. Совсем другое дело, если тыпришел к красоте через страдания. Бедная девочка…

Леля вдруг живо представил себе, каким адом было ее детствои особенно — юность. Шрам на щеке все решал за нее, он жил самостоятельнойжизнью. Ему плевать было на смешки сверстников Регины, на их молчаливое иунизительное сочувствие. Став старше, Регина Бадер поступила бы на библиотечныйфакультет и всю жизнь скрывалась бы от посторонних глаз за стеллажами икнижными страницами. И с каждой страницы ей приветливо помахивали бы ресницамикрасотки-героини. Она устроилась бы архивариусом, котельщицей на ТЭЦ, ночнойуборщицей в метро. Она вела бы странную сумеречную жизнь — только бы не видетьжалость в чужих глазах. Но она встретила Гатти, и все перевернулось с ног наголову. Гатти, этот умудренный жизнью и собственной некрасивостью кусок пемзы,должно быть, сказала ей: ты прекрасна, девочка, ты прекрасна! И она научиласьбыть прекрасной — вопреки всему.

У Лели на глаза навернулись слезы, так живо он представилсебе тернии и звезды Регины Бадер.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Нет, ничего.

— Вы ведь думали обо мне?

Удивительная прозорливость для манекенщицы.

— Да. Я думал о вас. Но не в том контексте…

— Не сомневаюсь, что не в том. Спасибо за кофе, Леонид…

Вот и все. Сейчас она поднимется и уйдет. Он проводит ее домашины, и она, возможно, подкинет его до ближайшего метро. Мигнет фарами напрощание и уедет в свою европейскую жизнь.

— Сколько еще вы пробудете в Питере? — неожиданносказал Леля.

— А что?

— Может быть, ваша помощь еще понадобится следствию.

— Следствию или следователю? — Она видела егонасквозь.

— Следствию. И следователю. В данном конкретном случае— это одно и то же.

— Неделю точно. Я улетаю в следующий четверг.

— Куда?

— Во Францию. У меня полтора дня съемок в Безансоне.

Париж, Безансон, Гамбург — голова идет кругом от этих девиц.Они поднимают «Веселый Роджер» и отправляются в плавание. А Леонид ПетровичЛеля остается на берегу, у разбитого однокомнатного корыта на проспектеВетеранов. Порт приписки — Санкт-Петербург.

— Красивый, должно быть, город Безансон? — спросилЛеля, впервые услышавший это название секунду назад.

— Прелестный городишко… Готические храмы, река… Явсерьез подумываю об этом месте. Там можно остаться навсегда.

В тебе… В тебе — вот в ком можно остаться навсегда.

Девушка поднялась, и весь «Доктор Ватсон» замер снова. Леляположил на скатерть сотенную и двинулся следом за манекенщицей.

На улице шел снег. Снег уже успел засыпать мостовую передкафе и крошку-"Фольксваген". Мягкий и нежный, он сразу же облепил непокрытуюголову Регины и ее хрупкие плечи. И она показалась Леле такой трогательной ибеззащитной, что следователь с трудом подавил в себе желание обнять ее. Изащитить. И от снега, и от всего остального.

Но он не сделал этого. Остановившись перед машиной ипереминаясь с ноги на ногу, Леля грустно сказал:

— Жаль…

— Жаль? — Регина, щелкнувшая пультикомсигнализации, вопросительно посмотрела на него. — Чего?