Гелен Аму. Тайга. Пеонерлагерь. Книга 1 - Ира Зима

Пошла в деревню за водой в поселковый магазинчик, купила печенье «Юбилейное» и газировку «Буратино», постелила коробку на бетонный в выбоинах с торчащей арматурой парапет — картонка все-таки пригодилась, уселась под плотное к закату солнце, и ни одной мысли в голове. Сумка нашлась, но я так вымотана и эмоций никаких, чему радоваться, если рухнул последний остов надежды; где-то видимо я надеялась, что это я ошибалась, и Алена все же могла быть жива. Наверно так, но раз ее сумка в моих руках, Алены уже нет, ее смерть не мой бред. Куда она могла деваться на три недели без личных вещей? Залезла в сумку, пошарилась: во внутреннем боковом кармане документов нет, есть ключи, наверно от квартиры, а это значит, мне снова предстоит поехать в город… Внутри меня тишина. Поднимаю голову на последнее сегодня солнце, пузырьки газводы обжигают холодной струей горло, сквозь лучи сначала не верю своим глазам: на столбе желтыми пятнами криво приклеена бумажка с зернистой невнятной распечаткой, но это моя фотография! Вскакиваю и носом упираюсь в объявление: девчонка сильно похожа на меня, но старше, судя по записи; пропала еще в мае, два месяца назад, местная, видели последний раз ее в этом магазине, она из города к родителям приехала и не дошла до края села, где стоит ее дом. Меня вдруг замутило и вырвало резко, едва успела забежать за кусты, колыхало все внутри, казалось, выкручусь наружу целиком — рвать уже нечем, а меня все выворачивает и колошматит, в кишках обжигающе холодно, стою согнувшись и держусь за голову. Наконец пришла в себя, стала оглядываться, желудок все еще нервно тикает, словно маньяк снова готов напасть, знаю, его здесь нет, но ужас растекся предательски по телу, только сейчас начала сомневаться: «Смогу ли я справиться с ним?», моя самонадеянность может стать завтра моим приговором. Но разве я могу позволить ему сделать такое с другой новой жертвой? Разве у меня есть гарантия, что хоть кто-то раскачается и остановит его, сколько смертей еще для этого нужно? Смотрю снова на фотографию девушки и словно смотрю на себя, только на ту себя, до нападения; подошла местная жительница, молча смотрит на объявление вместе со мной, как молится:

— Жалко Катьку, чует мое сердце, нет ее, мать-то так из больницы и не вышла, схоронили ее, так и то верно, лучше не дожить до такого… — тетечка высказалась и перекинула груженые авоськи из руки в руку — юбка в старорусский текстильный цветочек длиной до самых мелкодырчатых сандалет, пиджачишко явно с мужского плеча, косынка натянута по брови и закручена узлом, лицо обветрено солнцем и временем.

— Девушку нашли? — я повернулась и всмотрелась в уставшие от каких-то натужных бед глаза.

— Куда там, но мы молимся, молимся, чтобы захоронить дитя, не дело это быть безымянной, может, найдуть? — она перекрестила фотографию.

— Так кто-то занимается поисками? Неужели «дело» официально завели? — во мне шевельнулась надежда.

— Да не знаю, но приезжали городские без формы, выспрашивали, так думаю — ищут, молюсь. И когда этот грех с нашей земли снимуть? Девки-то сколько лет теряются и все не найдуть никоих, говорят, мол, они сами сбегают, а ты это матери объясни, и вот как они лежать где-то утраченные без отпевания? Грех, грех, нет нам спасения…

— Давно теряются… — и земля под ногами у меня стынет.

— Так лет тридцать по слухам; Софья Ивановна, тетушка моя, царствие ей небесное, твердила, что проклята наша земля с тех пор, как каторжников привезли в наши края и они тут мерли вагонами, а потом и «святых» изгнали, — она внимательно всматривается в мое лицо и, помыслив что-то свое, вдруг крестит и меня, и прикладывает зачем-то еще и палец большой мне меж бровей, видимо для пущей надежности молитвы.

— Каких святых? Ваша Софья Ивановна их видела? — а у меня щемит сердце, словно я слышу весть из дома, но слишком поздно, дома-то уже нет.

— Ну да, конечно, мы веками соседствовали, а потом «белые» ушли, говорили, что всех, кто остался, чекисты перебили и добро их позабирали, а у них было что забирать: они на таких корнях жили — там и золото, и древние иконы… И наши попропадали в тот год, те, кто помогать «белым» ходил.

А с меня от этих слов словно семь потов волнами сошло, эта деревенская — первый посторонний человек, кто подтверждает существование староверов.

— «Белым»? Они так себя называли? Это было в пятьдесят четвертом, да? — Егор так долго искал свидетелей и никого не нашел…

— Да, еще Сталин помер тогда, нет, кажется чуть раньше… Эти «Белые» странные были, я помню одного, он заходил к отцу, высокий такой, бородатый, говорил: «Я служу Гелен Аму!», а я маленькая, мне было смешно, все тогда «Советскому Союзу» служили. «Что это значит?» — спрашиваю, а он отвечает: «Белой Матери значит», поэтому их «Белыми» и звали, а тетушка говорила, что они жили тут дольше, чем самые древние деревья растут, потом я в город учиться уехала, жила там какое-то время, а когда вернулась, их уже и след простыл.

— Вы знаете, мой друг очень давно их искал, спрашивал всех, но никогда еще никто не обмолвился о том, что знает их, словно это миф, словно их никогда не было, а вы мне так запросто рассказали…

— Так до сих пор все боятся, чистки из-за этих урановых рудников тогда начались поголовные, чтоб им пусто было этим рудникам, люди всего боятся и ничего чужим не расскажут, а ты… ты на них похожа, на девочек, и на этих «белых» тоже… — и она заковыляла под сумками в село; помогла бы я ей, да мне до темна в лагерь вернуться пора.

Нужно рассказать Егору, что местные жители про «Белых» знают, по крайней мере, старшее поколение; чужим не говорят; так от Егора еще и «ментовкой» за версту несет, а я селянку видимо зацепила внешним сходством, вот она и высказалась от души. И не знаю, каким богам молиться, хочу верить — «староверы» ушли, жить не смогу с мыслью, что они были истреблены… Разве можно сказать Тае, что ее родных возможно больше нет, некого искать, некого ждать? И сердце вдруг кольнула догадка, что Меркулов, дед Ромки, не просто знает все об этих событиях — он был их участником, разве может начальник прииска быть ни при чём? Что он знает про «белых»? Возвращаюсь в лагерь по набережной, закопченные баркасы медленно текут по реке с течением, думать о Меркулове плохо совсем невозможно. Почему от мысли о нем и тех событиях сжимается сердце? Кто я такая, чтобы судить его? Ничего я не знаю ни о нем, ни о том, что на самом деле тут происходит! Каждое упоминание о коренных жителях тайги отражается во мне странным эхом «дежавю», словно я сама все знаю о них, стоит только потянуть за нить памяти, но все ускользает и остается только света след, которым я и являюсь. Старая баржа, плывущая медленно по реке, дымит, и до меня доходит индустриальный дух сталелитейной копоти и топки, сколько народу полегло тут, сколько тел заключенных легли в основу всего этого благополучия? Это я хожу по трупам, это я плачу за грехи тех, что не стояли за ценой в служении каким-то, по сути, обесточенным идеям. И за что отдана такая цена? Сумка тяжелая и слезы текут рекой, я тащу груз, который мне не по плечу и не по размеру, и я даже не стремлюсь избежать этой не своей кары, только хочу успеть исправить как можно больше. Но как такое исправить? Служу я «Гелен Аму»? Служу я «Белой», сама того не ведая?