Опасные тропы - Иван Цацулин

– А что ж он к нам на заставу не пришел? – недоверчиво спросил Щелков.

– Я попытался выяснить это у старика. Говорит, сам не знает, возможно, боится, как бы чего не подумали, все-таки граница, а может, стесняется.

– Стесняется… – Щелков строго сдвинул брови. – Не постеснялся с Крайнего Севера аж на самую границу пожаловать!

Ерицян горячо сказал:

– Я запрашивал… с места работы ответили, что инженер-геолог Энвер Газиев действительно выехал в отпуск, а вот куда – не сообщили.

– А не рано ли вы, товарищ лейтенант, успокоились? Надо проверить более основательно. Утром поедете в район, свяжетесь с отделом государственной безопасности.

– Слушаюсь.

Офицеры разошлись. Утром Ерицяну никуда ехать не пришлось, отпала необходимость, но об этом потом.

В тот же день старший лейтенант Щелков случайно услышал разговор двух солдат-пограничников. Один из них был тот самый Лукьянов, о котором говорил лейтенант Ерицян, другой – новичок Косточкин. Щелков на минутку присел на кучу бревен, завезенных недавно для постройки нового помещения кухни. С другой стороны разместились не заметившие его Лукьянов и Косточкин, только что вернувшиеся из наряда с границы. Солдаты закуривали.

– Возьми, – послышался голос Косточкина.

– Что у тебя? А, «Беломор»! Нет, это нам не подойдет. Я уважаю махорочку.

– Ну, как знаешь…

После короткого молчания Лукьянов сказал:

– Я, брат, замечаю, задумчив ты шибко… Отчего бы это, а? – он хрипло рассмеялся. – Небось о крале своей думаешь, скучаешь, не отвык еще?

– Ага, скучаю, – простодушно признался Косточкин.

– Я же сразу обнаружил в тебе мужскую слабость, – Лукьянов наконец раскурил свою самокрутку, до старшего лейтенанта донесся едкий запах махорки. – Нас не проведешь, сами были молодыми. Так как ее величать-то?

– Надя, – не очень охотно буркнул Косточкин.

– Надежда, значит. Что ж, подходящее имя. Символ, так сказать. Только это смотря на что будешь надеяться.

– На счастье, – тихо сказал Косточкин.

– А ты знаешь, какое оно бывает – счастье-то? – насмешливо осведомился Лукьянов. – Дурак ты, брат, вот что я скажу тебе откровенно. Счастье свое ты в деревне оставил, и станет оно тебя дожидаться или в другие руки уплывет – неизвестно.

– Ну, это ты, Лукьянов, брось. Моя Надя…

– В том-то и дело – не твоя она, а своя собственная, – рассмеялся Лукьянов. – Красивая, поди?

– Очень.

– Ну и, значит, много не пройдет, чья-нибудь окажется, такой в девках ходить природой не дозволено, это уж точно. Промашку ты, брат, дал. Тебе надо было окрутить ее допрежь отъезда на заставу.

– Я и хотел жениться, да она такое условие поставила…

– Отслужишь, мол, и тогда… Годика через три-четыре? – ехидно перебил Лукьянов. – Знаем мы эти штучки!

Новичок упрямо произнес:

– Авось и раньше поженимся. Это уж теперь от меня зависит. По условию, выходит, не я ее, а она меня ждет.

– Брось голову морочить, – презрительно сказал Лукьянов. – Проморгал девку, вот и ищешь лазейку.

Косточкин пропустил насмешку мимо ушей.

– Скажи, Борис, – послышался его голос – если, к примеру, задержишь нарушителя, начальник на побывку домой отпустит?

– Обязательно, такой порядок на всех заставах.

– Ну вот, когда поеду по литеру на десять суток, тогда и женюсь, – облегченно вздохнул Косточкин.

– Суду все ясно! – Лукьянов расхохотался. – Значи-ца, так: поймаешь шпиона или там диверсанта, тогда и в загс?

– Точно, – подтвердил новичок.

Задыхаясь от смеха, Лукьянов сказал:

– Ну и простак же ты, Косточкин, как я погляжу. Обвела она тебя, брат, вокруг пальца. Хитра!

– Ты меня не обижай… – угрюмо попросил новичок. – И о ней такое зря болтаешь.

– А ты, брат, на меня не обижайся, – серьезно произнес Лукьянов. – Сначала-то я думал: умный ты. Выходит, ошибся, – он с сожалением прищелкнул языком. – Не женишься ты на своей Наде, факт.

– Ну, ну, высказывайся, – с досадой усмехнулся Косточкин. – Не напрасно, видать, тебя в стенгазете прорабатывают.

– Ну уж и рассердился, вот чудак! – с притворной кротостью проворчал Лукьянов. – В стенгазете все ефрейтор Горюнов… Невзлюбил он меня, ну и придирается, а нам с ним до демобилизации-то недели три осталось.

– За что же он тебя невзлюбил? – недоверчиво спросил Косточкин.

– А за самостоятельность. Я, брат, никому не позволю себе на ногу наступить. И учить меня нечего, я тут, на границе, пуд соли съел, каждый камешек знаю на десять километров кругом. Прослужишь с мое – тогда поймешь, что к чему. Ты спроси того же ефрейтора Горюнова, задержал он за три года службы хоть одного завалящего нарушителя? Нет, не задержал.

Косточкин с неожиданно возникшей в нем тревогой спросил:

– Это почему же так получается?

– Не идут шпионы через участок нашей заставы.

– Что ж так, местность, что ли, неподходящая?

– Почему неподходящая? Местность как местность. Смотря на чей вкус: иные пробираются через границу равниной, там сподручнее, сады и виноградники у самой линии границы, рукой подать… Окромя того каналы оросительные, опять же кусты, заросли разные, а у нас тут…

Косточкин задумчиво протянул:

– Да, здесь другое дело…

Снова заговорил Лукьянов:

– Я ж тебе сказал – смотря на чей вкус… На какой расчет… В долине, к примеру, многолюдно, границу проскочил – и сразу среди людей исчез, как иголка в сене. А у нас тут, видал горы, во-он какие! Голые.

– Высоко, – согласился новичок.

– Высота – врагу не помеха, – назидательно сказал Лукьянов. – Ущельев да скал у нас и не перечесть, нарушители могли бы найти, где спрятаться.

– Так почему же мимо идут? – удивился Косточкин. – Может, тебя стесняются?

– Наверно, ждали, когда Петя Косточкин приедет. Теперь пойдут косяками! Если бы мы переловили, на твою долю ни одного не осталось бы. Так и пришлось бы тебе в холостяках оставаться.

– Ну, брось, я ж тебя всерьез спрашиваю: в чем секрет?

– Испугался? – усмехнулся Лукьянов. – Так и быть, скажу: боятся они нас. Такая слава о нас создалась – непроходимая застава. Офицеры рассказывают – прежде тут немало диверсантов да шпионов шло, а что толку? Все равно ни один не прошел. Видать, поняли там, за кордоном: уж лучше оставить нас в покое. Так получается – у соседей идут, а у нас нет. Тут до нас с тобой дело сделано крепко. Понимаешь?

– Вроде начинаю соображать, – Косточкин явно пал духом.