Шестнадцать деревьев Соммы - Ларс Миттинг

– Никогда.

– А каком-нибудь другом большом городе?

– Только в Леруике.

– Now why does not this surprise me^[45], Эдуард? – Девушка покачала головой. – Тебе тогда стоит оставить машину в Леруике и сесть на паром до Абердина. А оттуда уж ехать поездом. – Она посмотрела на поцарапанные наручные часы. – Паром отправляется через пять часов. Прекрасно успеешь.

* * *

– Зачем ты звонишь сюда? – спросил ее отец.

– Ну, просто хотел узнать, нельзя ли поговорить с Ханне.

– Ты что, издеваешься? – проворчал он и повесил трубку.

Монетки с шуршанием провалились в нутро телефона-автомата и выпали в металлический поддон. Я подсчитал неудачно сделанную ставку.

Ставку, которая к тому же разрослась до опасно крупных размеров. Потому что даже через шум на телефонной линии я расслышал непривычное ударение на слове «сюда». Я стоял в будке автомата и через заляпанное стекло смотрел на пасущихся на склонах гор овец. Сквозь расселину между горами проглядывало море. В поле зрения появилась рыбацкая лодка. Она скрылась задолго до того, как я сумел переварить то, что, должно быть, сотворила Ханне.

Отчасти в напряженном ожидании, отчасти с неохотой я пробежался пальцами по цифрам на диске. Этот номер телефона я помнил лучше многого другого, но все равно воспринимал его как нечто чуждое.

Ведь мне же никогда раньше не нужно было звонить домой в Хирифьелль.

На том конце линии послышались гудки. Я совершенно отчетливо представлял себе со всеми мельчайшими подробностями, как на комоде в пустом доме на пустующем хуторе перед фотографией моих родителей стоит и вовсю звенит телефон.

В трубке послышался щелчок, и я вздрогнул, когда потрескивание было прервано словом «алло», которое долгие годы наполняло меня ожиданием, а теперь лишь вселило тоску.

– Хирифьелль, – произнесла она. – Слушаю!

– Это ты, – отозвался я.

– Хa-хa, дa! Это я!

– Я разговаривал с твоим отцом, – сообщил я.

– Он был смурной?

– Да не более смурной, чем обычно.

– Не обращай внимания, Эдвард.

– Послушай, – сказал я, – ты на хутор только что приехала?

– Я тут четыре дня как. Сначала просто ненадолго завернула. В плаксивом настроении, должна признаться. Картофель взошел хорошо. Я все поля проверила – нигде ни пятнышка. Потом зашла в дом, осмотрелась. Подумала: «Он от этого уехал. Конечно, уехал. Но он вернется». А на следующий день наступила ну такая летняя погода… И, может быть… Хотя, давай мы об этом поговорим в постели, когда ты вернешься, Эдвард? Но я жалею, что так скисла, когда ты уезжал. Ты правильно поступил. Я тобой горжусь.

«Черт, черт, черт!» – думал я, чувствуя, как змеи копошатся у меня в животе.

– Ты меня слышишь? – позвала Ханне.

– Да. Конечно. Я… просто как-то все неожиданно.

– А ты чем занимаешься?

– Привожу в порядок дома. Он их мне завещал.

– С ума сойти! Значит, теперь у нас вдруг на Шетландских островах появилось место, куда можно поехать отдохнуть?

Я закусил губу. Пока мы оба молчали, в автомат провалилась монетка.

– А где ты спишь? – спросил я.

– На втором этаже бревенчатого дома. В нашей старой комнате. И книжки сюда перенесла. Так здо́рово – никто не дергает, можно спокойно читать книги по профессии. Курю сколько угодно, и никто не ворчит. Стараюсь и хозяйство вести. Во всяком случае, скосила газон, прополола грядки с овощами… А что мне делать с клубникой?

Я схватился за лоб.

– Много ее?

– Хватит на целый полк.

– Пусть стоит как есть.

– Так ведь сгниет же! Я собиралась всю ее собрать и отдать в дом престарелых. Хорошо?

– Послушай, Ханне, ты не обязана вести хозяйство. Я скоро вернусь. Пусть все будет как есть.

Провалилась монетка. Еще одна.

– Что произошло, Эдвард? – спросила моя подруга.

– Много что, – сказал я.

– Послушай. Я… я всегда думала, что ты будешь жить здесь. Вдали от всех и – на запоре. А вот теперь я здесь побыла, разобралась в своих чувствах. Тебя здесь не хватает. Мне нравится мысль, что я здесь, а ты – там. Что ты скоро вернешься домой.

Я смотрел на пушистых овец за каменными оградками с завистью: вот бы моя жизнь была так же незатейлива, как их! Но, может быть, и у овец есть свои сложности, просто я о них не знаю.

– Ханне. Не стоит строить… ожидания, – проговорил я.

– Я много думала, – отозвалась она. – То, что ты сейчас делаешь…

– Не продолжай, – перебил я ее, – Ханне. Послушай. Я не могу обещать тебе, что вернусь домой таким же, как прежде.

– То есть как это? А каким?

– Я тебе через несколько дней перезвоню, – сказал я. – У меня монетки кончились.

Вскоре ее голос пропал и сменился короткими гудками. Я вышел, все еще сжимая в кулаке кучу монеток.

* * *

Паром отвалил от Холмсгарта, развернулся и прошел мимо Леруика. Город открылся передо мной: жирный дым из высоких труб, белые краеугольные камни домов, рыбаки на набережной и старинные пушки на Форте Шарлотты.

Прошло четверть часа, а я все так же стоял и смотрел, как мимо проплывает изрезанный волнами берег. Однообразный, безлюдный. Только черные скалы – все остальное смыло в море.

В это время на палубу вышла девушка. Она облокотилась на перила в нескольких метрах от меня. На ней был твидовый жакет, облегавший выпирающую попу.

Я не пошевелился. Сделал вид, что ничуть не удивлен.

Мы все стояли. Одну минуту, две…

Вдруг, как по сигналу, – или, может, нас одновременно потянуло друг к другу? – мы оказались рядом. Ее рука коснулась моей.

– Ты в Абердин? – спросил я.

– Да, по делам. А ты? Раскошелился на каюту?

– Взял дешевое место на палубе.

– А дробовик где?

– В машине.

– Так ты не внял советам и все-таки поехал на машине?

Я сдержал глупую улыбку.

– А как называется вон то место?

– Да вроде Тросвик. А что?

– Просто мне нравится говорить по-английски. Надо бы получше выучить его. Чтобы произношение было не как у доктора-иностранца.

На нас повеяло ветерком. Гвен подняла воротник и посмотрела на меня.

– Хочешь, я буду учить тебя английскому? – предложила она.