Не зови меня больше в Рим - Алисия Хименес Бартлетт

– Гарсон, ради бога, ничего больше не рассказывайте! Отложим это до завтра. Сегодня был ужасный день, и мне надо отдохнуть.

– Сложная страна, правда, Петра?

– Не говорите! И жители ее не лучше! У меня сейчас одно желание – убраться отсюда поскорее.

– Спокойной ночи, инспектор. Отдыхайте.

Бедный Гарсон, должно быть, убедился, что, по крайней мере, на сей раз не он вызвал мой гнев. Я допила виски и стала ходить туда-сюда по комнате. Вряд ли был смысл ложиться спать в таком состоянии. Сна не было ни в одном глазу, как у студентки, которая чувствует неминуемо надвигающийся экзамен. Я включила телевизор, пытаясь избавиться от ненужных мыслей. Очень красивая и очень сильно накрашенная дикторша с невероятной скоростью что-то говорила, не отрываясь глядя в камеру. Мне захотелось убить ее, и я перескочила на другой канал. Вышло еще того хуже. Здесь некий политик, лицо которого свидетельствовало о бесчисленных косметических операциях, с улыбкой что-то доказывал, но что именно, я так и не разобрала. И я вдруг поняла, что готова прямо сейчас, без малейших колебаний, выстрелить в него. Я выключила телевизор и решила поискать еще виски в мини-баре, но не нашла, зато там стояли бутылочки с разными другими алкогольными напитками. Я рискнула попробовать водку. Недурно. Дыхание стало спокойнее, и прорезалась наконец способность задать себе вопрос: я-то почему так омерзительно себя чувствую? Наверное, меня тоже сильно задело то, что я не заметила, как ловко и прямо у нас на глазах они разыграли свой спектакль. И ведь ни малейшего подозрения не закралось в душу! Бесило и другое: я так и не сумела по-настоящему разобраться во всех этих мафиозных структурах, которые, судя по всему, были прозрачны для итальянцев, хотя и для них проку от такой прозрачности на поверку оказалось мало. И с меня тоже нельзя было снять вину за этот провал. Я все время шла на поводу у Абате и, по сути, ни разу с ним как следует не поспорила, не предложила чего-то своего, не подтолкнула к иным решениям. В довершение всех бед Катанья убит и унес с собой в могилу кучу всяких сведений, которые помогли бы разгадать дело Сигуана. Но если подвергнуть мое нынешнее состояние пристрастному анализу, то вывод будет такой: именно ссора с Маурицио изначально выбила меня из колеи, а все прочее это только усугубило. Он вел себя непозволительно, кто бы спорил, но сам себя теперь и казнил, да и меня больно задел. Но при всем при том я не имела никакого права наносить ему столь болезненный удар, напрямую связанный с его личной жизнью. Он – мой товарищ и в момент откровенности посвятил меня в некие подробности своего прошлого. А я? Использовала его признания в качестве убойного заряда.

Было уже три часа утра, а я так и не сомкнула глаз. От новых покушений на мини-бар я отказалась. Если волью в себя еще хоть одну порцию спиртного, в желудке у меня образуется дырка. И вдруг я поняла, что проиграла – или выиграла? – битву с самой собой. Я схватила мобильник, набрала номер Абате и после первого же сигнала дала отбой. Через секунду Маурицио перезвонил:

– Петра, это ты?..

– Да, прости, я никак не могу заснуть.

– И я тоже.

– Кажется, я не могу заснуть потому, что мне надо попросить у тебя прощения. Я сказала тебе то, что ни в коем случае не должна была говорить.

– Но ведь это я сам спровоцировал тебя. А при таком накале эмоций человек говорит то, чего на уме у него на самом деле вовсе и нет. Ну, во всяком случае, я на это надеюсь.

Я засмеялась:

– Конечно, я ничего такого не думаю, зато одну вещь готова повторить: бессмысленно винить себя в каждой профессиональной неудаче. Течение жизни не может на сто процентов зависеть от нашей воли. Далеко не все можно предвидеть. К тому же, если бы мы все нити держали в своих руках… это было бы ужасно.

Он несколько секунд молчал. Потом спросил:

– Ты не хочешь приехать ко мне, Петра? Мы поболтаем, выпьем пива; может, это поможет нам заснуть.

– Я предпочитаю нейтральную территорию.

– Бар в гостинице “Мажестик” открыт до рассвета. Хватит тебе полчаса, чтобы добраться?

– Вполне.

И я отправилась туда. Вся публика в баре была элегантно одета, но это меня не смутило, тем более что и Маурицио был в той же одежде, что и при нашей последней встрече. Мы заказали по пиву.

– Знаешь, очень хорошо, что мы тут сидим, – сказал он. – Нельзя позволять, чтобы глупые недоразумения пускали корни. Такие вещи надо просто-напросто выбрасывать из памяти – и жить дальше.

– Это было не только недоразумение, это была нелепость, – пробормотала я. – Будь уверен, я и сама не умею прощать себе ошибок, но, увидев тебя в таком отчаянии… Не знаю, как сказать… На меня это так подействовало…

Он пристально поглядел мне в глаза. В его взгляде таилась ирония, симпатия ко мне и вызов.

– Тогда подпишем мирное соглашение, – прошептал Маурицио.

Я взгляда не отвела, и в моем взгляде он прочитал откровенное желание, понимание и вызов. И тут я услышала его слова:

– Ты восхитительна, Петра, восхитительна. Ты понравилась мне сразу, как только я тебя увидел, и с каждой минутой нравишься все больше.

Его глаза цвета меда прогуливались по моему лицу, но не для того, чтобы изучить его, а просто ради удовольствия. И тут я опять почувствовала желание – необузданное, горячее, дикое, такое, какое испытываешь только в молодости. Мне тоже нравился этот мужчина. Я не знала, нравился ли он мне прежде и будет ли нравиться потом, но именно в этот миг его ярко-красные губы, живые глаза, ржаного цвета волосы и радостная ухмылка вызвали желание поцеловать его в губы, сию же секунду поцеловать. Я хотела его, хотела его силу, его тело, хотя теперь он и казался мне незнакомцем. Я потеряла уверенность, что видела его когда-то раньше, и словно бы не знала, кто он такой. И это не имело никакого значения, достаточно было знать, кто такая я – женщина, все существо которой свелось к безумному желанию – волшебному, неодолимому, сшибающему все преграды.

– Поедем ко мне? – спросил он, с трудом обретая дар речи.

– Сними номер прямо здесь, – ответила я, чувствуя, как превращаюсь в живой факел.

А потом была вспышка, взрыв сознательной бессознательности, акт, который был человеческим именно потому, что в нем было много звериного. Я чувствовала это каждым мускулом, каждой порой своего тела, каждым касанием. Я отъединилась от себя самой, как случается, говорят, перед смертью. Я получила утоление – и вся выплеснулась наружу, я ощутила себя в центре жизни и, отлепившись от этого мужчины, ощутила некую абсолютную полноту. Я отвергла все хитросплетения собственного “я”, того вымышленного “я”, которое мы признаем за свое, потому что нам это внушили другие. В душе я смеялась. Жизнь была бы куда более настоящей, не будь у нас ни имени, ни воспоминаний, ни внешних подпорок, ни обязанностей. Одно только тело.

Маурицио заснул рядом со мной. Красивый, покорный, смирившийся со своей слабостью. Я довольно долго смотрела на его обнаженное тело. Он отдал мне себя, выполнил положенное, доверился мне – и теперь отдыхал совершенно умиротворенный.