Загадка воскресшей царевны - Елена Арсеньева

– В баню, – ответили ему.

– В баню? – изумился Анатолий. – В какую еще баню?

– Пошли, по пути расскажем! – позвал рыжий, и Анатолий бросился их догонять.

Пока шли на Фридрихштрассе, где Анатолий несколько дней назад напрасно потерял время в кафе «Фридрихсхоф», ему торопливо, на разные голоса рассказывали, что здесь недавно вновь открылась некогда знаменитая парная в Адмиралспаласт – Адмиральском дворце.

Еще в 70-е годы прошлого столетия здесь пробурили артезианский источник минеральной воды, и вскоре была построена Адмиральская садовая купальня.

Накануне Мировой войны купальню снесли и на ее месте успели выстроить Ледовый дворец, который назвали Адмиралспаласт. Он стал одним из самых популярных мест городских развлечений. И как-то так вышло, что ледовая арена отошла на второй план, а гораздо больше приманивала публику череда купален – бани на манер римских, кегельбан, кафе, ресторан, ночные клубы… Богато обставленные номера купален были открыты днём и ночью.

После Ноябрьской революции купальню закрыли, однако недавно открыли вновь, только теперь изысканная парная в Адмиралспаласт превратилась в ночлежку. Отнюдь не благотворительную, конечно, но и не разорительную. За ночь просили двадцать марок. Но за эти деньги, изощрялись остряки, можно и дочиста поспать, и крепко помыться.

Когда Анатолий и его спутники добрались до Адмиральского дворца, сюда уже подтянулись от железнодорожной станции «Фридрихштрассе», находившейся поблизости, приезжие с чемоданами. Измученные тщетными хождениями по отелям, которые запрашивали несусветные деньги за ночь в каком-нибудь клоповнике, странники облегченно вздыхали на пороге бани, поспешно раздевались и устремлялись в парилку. Единственным одетым оставался банщик – остальные, забыв обо всем, с наслаждением разоблачались, чтобы напариться докрасна, а потом поболтаться в прохладной воде бассейна.

Анатолию показалось, что он заново родился на свет, когда, выбравшись наконец из бассейна, он направился в общую спальню, запахнувшись в толстый, теплый купальный халат (прокат входил в стоимость билета).

Теперь ему не было жалко потраченных двадцати марок!

В огромной спальне как попало стояло множество маленьких, низких кушеток. Посетители устраивались на них и пытались уснуть.

Но уснуть было трудно, потому что, по неведомым причинам, после парилки пробуждался поистине зверский аппетит. А есть было нечего!

Ладно бы если все лежали тихо, на свой лад приглушая бурчание голодных желудков. Но несколько человек, прибывших с вокзала, открыли свои саквояжи и принялись, хрустя промасленной бумагой, разворачивать снедь, которую взяли с собой в дорогу, а потом, понятное дело, есть ее – причем неторопливо, причавкивая и причмокивая, со сводящим с ума наслаждением.

Спутники Анатолия, ставшие неузнаваемыми в голом виде, затихли, расползшись по дальним углам огромного зала, в котором пятнадцать-шестнадцать ночных посетителей совершенно затерялись. В конце концов и он решил сменить лежак, чтобы оказаться подальше от жующих, и, поднявшись, потащился было от них, да столкнулся с мужчиной, которому, видно, пришла в голову та же мысль.

– Извините, – буркнул незнакомец по-русски, и Анатолий бросил на него любопытный взгляд: давно он не встречал соотечественников! Все постепенно ассимилировались – Берлин за эти два года перестал звучать на каждом углу русской речью.

– Пардон, – тотчас поправился этот человек, и Анатолий усмехнулся:

– Я понимаю по-русски.

Но этот голос он вроде бы слышал уже когда-то… Да и незнакомец посмотрел на него внимательней – и взгляд его словно бы прилип к Анатолию, у того возникло странное, почти болезненное ощущение, что этот взгляд как бы вывернул его наизнанку, мигом оценив не только его настоящее состояние, но и выведав прошлое, а также непостижимым образом увидев его будущее. Вот ведь как бывает – даже имя его, даже фамилия оказались известны этому странному человеку, потому что он вдруг тихо, изумленно воскликнул:

– Башилов?! Толька Башилов? Это ты?!

Анатолий вгляделся в смуглое, с резкими чертами лицо и узнал его.

– Фадеев? Григорий? – не веря глазам, изумленно проронил он и не заорал от радости только потому, что Фадеев сделал мгновенный жест, призывающий к тишине.