Хризантема императрицы - Екатерина Лесина

В ветлечебнице их задержали надолго, расспрашивая, исследуя, рекомендуя, выписывая рецепты таблеток, мазей, уколов. Демон, против опасений, держался спокойно, не вырывался, не рычал, только изредка вздыхал, совершенно по-человечески.

Назад тоже пошли пешком, и Вельский, сжимая в руке красный поводок, чувствовал себя почти счастливым. Люди же, проходившие мимо, старались обходить странную пару, некоторые пытались возмущаться и скандалить по поводу отсутствия на собаке намордника, но делали это издали и не слишком активно. Вельский их не замечал.

Вельский говорил, о жизни, людях, собаках, собственных желаниях и собственных же проблемах, о мыслях, которые только приходили в голову, об идеях, некогда возникших, но тут же ушедших, вытесненных другими, более актуальными... и в рассказах этих сама его жизнь становилась проще и понятнее. Словно прежде она была свернута тугой спиралью или даже бумажным комком, а теперь вот безо всяких почти усилий, разворачивалась.

– Курицу будешь? – Вельский вдруг унюхал волшебный запах жареной курятины, остановился, повернул голову на источник и, узрев палатку с цыплятами-гриль, повторил вопрос: – Так будешь?

Демон слабо вильнул хвостом.

Сели на лавочке, стоявшей чуть дальше; в отличие от прочих, эта, отделенная от улицы стеной нестриженного кустарника, пустовала. Вельский руками разодрал курицу на части и, кинув пару сочащихся жиром кусков на землю, сказал:

– Приятного аппетита.

– Простите, – раздалось рядом. – Извините, пожалуйста, я не хочу мешать, но... но такое дело, что я... мы... мы уже давно идем за вами.

Вязаный берет на рыжих, всклоченных волосах, тонкий и длинный красно-желтый шарф, дважды обернутый вокруг шеи, широкая блуза, скорее напоминавшая хламиду, джинсовый сарафан, красно-желтые, в цвет шарфа гольфы и массивные ботинки на толстой подошве. Существо явно было женского полу.

– Мы не хотели вмешиваться, но вы так интересно рассказываете, – сказало оно, расстегивая рюкзак. – И вот... я – Данка, это – Женевьева.

Из рюкзака показалась лысая головенка с огромными розовыми ушами и глазами на выкате, следом – тонюсенькие лапы с черными коготками и тщедушное тельце, показавшееся на первый взгляд несоразмерно маленьким по сравнению с головой.

– Она тоже курицу любит, – сказала Данка, бесцеремонно присаживаясь на лавку, и Демона погладила. – Знаете, ему глаза лечить надо. И уши. Знаете, я вообще-то ветеринар... ну, скоро буду ветеринаром, мне год доучиться осталось, но я уже работаю. Я вас в клинике приметила.

И проследила. Что ей нужно? Пусть убирается и оставит их с Демоном в покое.

– Просто, – Данка без спроса взяла кусок курицы и сунула в рот. – К нам обычно таких вот не приводят. С улицы, да? Или знакомые подкинули?

– С улицы.

– Угу. А то, как правило, породистые, дорогие... а тут такое... знаете, он у вас умный, вон как смотрит. Дженни, девочка, на вот, – Данка отделила тонкое волоконце мяса и сунула в пасть своему уродцу. – Дженьку в прошлом году усыплять принесли, у нее с почками проблема... кстати, вы уже закупались? Нет, ну поводок я вижу, а миску, подстилку, щетку, витамины... если хотите, я помогу.

Вельский хотел. Демон тоже был не против.

* * *

– Тетя, тетечка, не умирай...

Кто это скулит? Громко-то как, надрывно и визгливо. Пусть уберется, пусть не мешает, неужто не понимает, что счастье в покое?

– Даша, ты, наверное, меня не слышишь... но говорят, что с тобой следует беседовать, хотя я, честно, не понимаю зачем, если ты не слышишь. И не понимаешь.

Она тоже не знает. Этот голос вызывает отторжение, связано с ним что-то нехорошее, а что – не вспомнить. Зато теперь она знает свое имя – Дарья.

Дар. Я. Я – Дар. Я – Дарья.

Бесконечный хоровод темно-желтых «я». Кто их выпустил из клетки? Неужели не ясно, что лабораторные животные не предназначены для игр! И сколько раз следует повторять – в помещении должно быть стерильно.

Безответственные!

– Всему виной безответственность, – вторит мыслям скучный голос. – И я позаботился, чтобы виновные были наказаны.

Да-да, наказаны. Это когда в угол и без сладкого, но Желлочка только грозится, на самом деле Желлочка добрая, сказки читает.

Сказки-цветы. Связаны? Чем? Желтым. Ярко-ярко желтым, как свежая акварель. Как хризантемы. Какое длинное слово, нужно повторить его еще раз, чтобы не забыть.

Дарья-хризантемы. Хризантема-в-дар. Хризантема для Дарьи.

– Тетечка, тетечка, очнись, пожалуйста! Мне так плохо без тебя! А Леночка уже ползает, ты бы видела, какая она смешная, сама переворачивается, представь, и ползет, ползет... эта говорит, что Ленка – дефектная! Сама она дефектная, выдра и сволочь! – голос добавил пару слов покрепче. А она пыталась вспомнить, кто такая Ленка.

Вспомнила, это имя тоже было связано с хризантемой. Ленка – это та, кому Дарья подарит. Смешно, только она забыла, как нужно смеяться.

– Так вы думаете, она очнется? – какой холодный и некрасивый голос, от него снегом по губам. Колючий и сладкий, когда-то она любила стряхивать снег на варежку и слизывать, и даже скусывать прилипшие к пряже комочки.

– Надежда есть...

– Но она уже полгода в таком состоянии! Мой муж очень переживает, а у него сердце больное.

– Зато у нее здоровое.

Это хорошо, это она помнила, что здоровое сердце – очень хорошо. Оно будет стучать, сжиматься в однажды созданном, уникальном и совершенном в логике своей цикле, занимающем ноль целых восемь десятых секунды.

– И вас в данных обстоятельствах это радует?

Систола предсердий, и кровь переходит из предсердий в желудочки. Систола желудочков, и жидкость, несущая жизнь, с огромной силой выбрасывается в аорту и легочную артерию. Всеобшая пауза.

Перерыв.

Что-то произошло во время перерыва, что-то разорвало цикл, нарушив совершенство и приостановив биение. Укол под левой лопаткой, потемнение в глазах, внезапный спазм, сковавший все тело немочью и отяжелевшие, точно из свинца отлитые легкие.

Но сначала было другое... что?

Сбежавшая крыса, белое тело и красные глаза, усы-нити, хвост-канат. Ловили долго и суетливо. Поймали. Другие в клетках бесятся, визжат, кидаются на проволочные стенки в истерике.

Осколки на полу, разбитая пробирка, и даже не одна. Придется серию наново готовить, а значит, день работы коту под хвост. Проснувшаяся злость. Крик. Оправдания. Работа. До самой ночи работа и оттого бессонница. Страх. Кто-то смотрит в окно, кто-то следит. Кто?

– А ты знаешь, что Милослав вернулся? С претензиями на квартиру. Ну откуда тебе, хотя он обещал навестить. Ты его не узнаешь, сильно изменился. Нет, не в худшую сторону, как я ожидал, но все ж осталось в нем что-то такое, мерзоватое... что? Да и сам не пойму. Но главное, что проблема-то имеется, в квартире он прописан...