Не расстанусь с Ван Гогом - Екатерина Островская

– Нет?

Прокурор с минуту смотрел на Сашу, потом перевел взгляд на хозяйку квартиры.

– Вы мне не ответили, Гурова – это настоящая ваша фамилия? И не меняли ли вы свою фамилию, чтобы уйти от ответственности по совершенному ранее преступлению?

– Что за бред? – возмутился Холмогоров. – Все это ни в какие ворота не лезет! Я, пожалуй, пойду…

– Всем оставаться на своих местах! – почти крикнул старший советник юстиции.

А Саша и не смог бы никуда уйти – он не ощущал собственных ног. Он чувствовал не ноги, а огромную тяжесть, словно к каждой ступне прицепили нечто многотонное. Перед глазами все расплывалось – стены, диваны, барная стойка. То, что происходило сейчас вокруг него, происходило не с ним, а с каким-то другим человеком, казалось ночным кошмаром, от которого хочется убежать, да только ноги не двигаются. Такого не может быть в реальности! Надо поскорее забирать картину и скрываться, надо срочно бежать отсюда… А как незаметно забрать картину? Или что, забыть о ней, бросить? Невозможно! Допустим, сам он уйдет, скроется как-нибудь, но ведь миллионы, многие миллионы долларов останутся здесь. Здесь останутся все его мечты и надежды. И если «Едоков картофеля» унесут, то унесут и его мечты…

Прокурор продолжал говорить, а остальные пришедшие с ним неспешно рассредоточивались по квартире. Эксперт, не снимая обуви, прошел в гостиную и радостно воскликнул:

– Вот она, картина!

Он произнес эту фразу с акцентом, но его поняли прекрасно, и оба полицейских бросились к нему.

– Вот «Едоки картофеля», – говорил эксперт, – произведение кисти гениального Ван Гога. Именно эту картину я видел у госпожи Черкашиной в доме, картину, которая была похищена оттуда неизвестным лицом, о чем свидетельствует поданное в полицию заявление и протокол, подписанный госпожой Черкашиной.

Старший советник юстиции посмотрел на Холмогорова:

– Никто из присутствующих не хочет сделать никакого заявления?

Саша как-то неопределенно потряс головой.

– Вы? – обратился к нему прокурор. – Вы не знакомы случайно с госпожой Черкашиной?

– Я? – зачем-то переспросил Холмогоров. И брякнул: – Нет. То есть нет в том смысле, что не хочу делать никакого заявления. Однако если речь идет о госпоже Черкашиной, моей бывшей жене, то хочу заявить, что давно не живу с ней и не встречался…

– Но вы же ее посещали.

– Я?.. Ну да, – признался Александр, – посещал как-то, но не в интимном смысле.

– Никогда не видели у нее картины Ван Гога?

– Какого Ван Гога? Вы что, уважаемый старший советник, откуда у Нади Ван Гог? Она же не в музее живет. Ха-ха-ха!

Но смех не получился. Смех прилип к гортани Саши, и вместо него наружу вырвался надсадный кашель.

– То есть вы уверяете, что никогда не видели у нее представленной здесь картины?

«Едоков картофеля» поднесли совсем близко, Холмогоров отворачивался в сторону, чтобы не смотреть на полотно. Но потом сообразил, что притвориться слепым не получится.

– Ну, висела на стене ее квартиры какая-то жалкая копия. Я особенно не вглядывался – мазня и мазня.

– А эта картина как здесь оказалась?

Саша пожал плечами и обернулся к Нате:

– Наточка, откуда у тебя эта картина?

Та усмехнулась и ответила с показной веселостью:

– А это ты ее принес, дорогой.

– Ладно, – махнул рукой старший советник юстиции, – сейчас будем составлять протокол.

Холмогоров снова потряс головой, пытаясь изобразить несогласие с процедурой. Потом уставился на эксперта.

– А когда это вы были в квартире Черкашиной? Мне об этом ничего не известно. Надя бы сообщила мне о вашем визите. Она ничего не утаивала от меня. И про Ван Гога ничего не говорила. Это наверняка подделка!

– Не сообщила, значит, не посчитала нужным. Меня зовут Томас Линдмарк. Я представился ей как сотрудник Интерпола, каковым и являюсь на самом деле в качестве эксперта. Она потому и не стала с вами делиться, точно зная, что картина попала к ней преступным путем.

Эксперт вдруг посмотрел на часы.

– Господа, хочу напомнить вам, что у меня через два часа вылет в Стокгольм.

– Полетите завтра, – не глядя на него, сказал прокурорский работник. – У вас ведь и билета пока нет, не так ли?

– А я могу идти? – спросил Холмогоров.

Все посмотрели на него и громко рассмеялись.

– Что я такого смешного сказал? И за что меня…

– Ну, ты артист… – не переставая смеяться, не дал ему договорить майор полиции. – Клоун даже! Тебе минимум десятка корячится, и то при хорошем адвокате, а ты «можно я пописать выйду».

Только сейчас Холмогоров понял, что теряет не только мечты, но и что-то более ценное. Сейчас ему наденут на запястья наручники и увезут в «Кресты», в мертвый дом, откуда он никогда уже не сможет выйти.

– Нет, со мной нельзя так, – прошептал Саша и посмотрел умоляюще на прокурора. – Вы разве не видите, кто я?

– Я вижу перед собой вора и афериста, который будет отвечать за свои деяния по всей строгости нашего гуманного закона. Ты все расскажешь, выдашь своих подельников, и тогда тебе зачтется… может быть.

Каких подельников? Неужели эти люди намекают на то, чтобы он сдал организатора этой кражи? Выходит, и они понимают, что он никто, мелкая сошка, исполнитель. А вдруг им известно самим, кто организовал преступление, и вопрос задан лишь для формальности, для протокола? Может, стоит с ними договориться?

– Хорошо, – негромко произнес Саша, – я готов поделиться информацией, но при условии, что вы меня отпустите сразу и не будете заносить мою фамилию в протокол. Вы же и так раскрыли серьезное преступление. Понимаете, тот, кто все придумал, кто организовал кражу, кто заставил меня помогать ему, может остаться безнаказанным. И этот человек, если будет на свободе, станет и дальше действовать в ущерб простым гражданам – забираться в их дома и тащить оттуда все, что плохо лежит… то есть плохо висит. Ему плевать, Ван Гог у них в квартире или Гоген с Пикассо. Утащит, и все, а вам потом отдуваться.

– Чего это нам отдуваться? – возмутился майор. – Мы свое дело туго знаем. Тебя же поймали.

Холмогоров посмотрел на молчаливого капитана с суровым лицом и только сейчас заметил, что у капитана сломан нос, как у боксера.

– Да поймите, если я вам не выдам его, этого гада никто и никогда не поймает. Так вот, я называю вам фамилию настоящего преступника, вы меня отпускаете, и вам повышение по службе, премии, слава на всю страну. А так ничего не будет. Вы только отпустите меня, очень вас прошу…

Старший советник поднялся с кресла и снова прошелся по гостиной. Остановился возле «Едоков картофеля» и стал пристально всматриваться в картину.